Кобзон и антропоморфные существа

Объявлять умерщвлённым Макаревича, глумиться над памятью Жанны Фриске, а теперь желать сдохнуть Кобзону — это уж точно не блажь, не дурь чрезвычайная, не смердящий вздор, это самая распоследняя паскудная патология, напрашивающаяся на карательную медицину Гуантанамо.

Это «ничтожные молекулы, бороздящие вселенную, в которой нет Бога», диванно-кухонные псевдофилософы, по Шопенгауэру, «смертельно напуганные жизнью».

Кретины, силящиеся остановить танк при помощи винтовки. Нет больше никакого баланса человечности и бесчеловечности, есть обида на весь свет белый, что «не получилось, не срослось, не сбылось» — и порождённая этой фрустрацией ненависть ко всему сущему. Прежде эти пустоцветы часто поражали меня «тупостью их понятия и нечистотой воображения», теперь, уже лет сто как, я их игнорирую. Согласно концепции «бисер и свиньи».

Но это я такой уверенный в себе жох, держащий при себе для придурков кумулятивный снаряд.

Представьте, что чувствует Кобзон и что чувствуют его близкие. Я считаю, что этим полулюдям надо, как в фильмах про Рэмбо, «скармливать то, от чего козла стошнит». Это с одной стороны. С другой, вопрос, а стоит ли вообще реагировать на бездушных ничтожеств, не эффективнее ли приговорить их к «смертной казни молчанием», как призывал классик, — по-прежнему дебатируется.

Живите долго, Иосиф Давыдович!

Меня всё время, когда я призывал к жёсткости в отношении нелюдей, одёргивали, говорили, что подразумеваемая жёсткость граничит с жестокостью и способна, допусти мы её, сделать нас похожими на них. Ну вот, гуманисты, «доодёргивались».

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции