Куда Толстой за пивом ходил: в любимой солодовне Льва Николаевича показали первую выставку из частной коллекции
Есть в Москве места, попадая в которые чувствуешь себя то ли заговорщиком, то ли заблудившимся курьером. Чтобы оказаться в Культурном центре «Солодовня», нужно сначала найти вход на территорию закрытого жилого комплекса «Литератор», миновать охрану (которая, по слухам, не всегда стоит у калитки), а потом уже, ориентируясь по указателям, выйти к бывшему заводскому корпусу с кирпичной трубой.
Холст и масло, но не только...
Владельцы центра решили представить свою коллекцию в формате камерных выставок. Первая называется «Холст, масло. Русская живопись из собрания «Солодовни».
Название, кстати, обманчиво. Холст и масло тут далеко не везде, есть работа на фанере, есть вообще гипсовый бюст. Но куратор выставки Павел Котляр, видимо, решил, что поэзия важнее буквализма.
Наименование «Солодовня» — не метафора. Здесь действительно варили пиво, начиная с 1863 года почти полтора века. Буквально через забор — усадьба Льва Толстого. И это, как уверяет популярный москвовед Алексей Дедушкин, не случайность:
— Лев Николаевич очень любил пиво. Поэтому приобрел свою усадьбу поближе к пивоварне.
Классик искренне верил, что пиво может спасти народ от водки, наведывался на производство регулярно, но при этом в трактате «Так что же нам делать?» жаловался, что каждое утро, в пять, его будит фабричный свисток. Свистели как раз отсюда.
Куратор сгруппировал картины попарно, «рифмами», по цвету, сюжету, контрасту. Например, художник по лошадям Николай Сверчков соседствует с русским иппоживописцем Францем Рубо.
Название, кстати, обманчиво. Холст и масло тут далеко не везде, есть работа на фанере, есть вообще гипсовый бюст. Но куратор выставки Павел Котляр, видимо, решил, что поэзия важнее буквализма.
Пиво, Толстой и свисток в пять утра
— Лев Николаевич очень любил пиво. Поэтому приобрел свою усадьбу поближе к пивоварне.
Классик искренне верил, что пиво может спасти народ от водки, наведывался на производство регулярно, но при этом в трактате «Так что же нам делать?» жаловался, что каждое утро, в пять, его будит фабричный свисток. Свистели как раз отсюда.
Рифмы без стихов
Куратор сгруппировал картины попарно, «рифмами», по цвету, сюжету, контрасту. Например, художник по лошадям Николай Сверчков соседствует с русским иппоживописцем Францем Рубо.
Натюрморт Гелия Коржева — в одном закуточке с натюрмортом Михаила Рогинского. Красиво, местами неожиданно, но в единое высказывание как будто не складывается. Получилось нечто вроде визуального буриме или игры в чепуху: рифмы есть, а стихотворения не выходит. Впрочем, в отличие от недавней выставки в ГЭС-2, где бессвязность казалась нарочитой и холодной, здесь она уютная. Может, дело тут в кирпичных стенах и запахе истории, а может — в том, что никто не пытается ничего доказать.
Очень удачная часть выставки — стихи. Куратор подобрал не самую известную, но при этом очень хорошую поэзию. Не каждый день встретишь строчки поэтессы XIX века Каролины Павловой: «О Риме ныне не тоскуя, / Москве сравненьем не вредя, / стихи здесь русские пишу я / при шуме русского дождя».
Первая пара — француз Поль Луи Бушар и русский художник Гавриил Горелов. У одного — зимняя Москва, храм Владимирской Божией Матери, которого уже не существует. У другого — «Ярмарка», масленичное гулянье с толпой, «настоящая пестрядина», как выразился Александр Бенуа применительно к творчеству Кустодиева. Кстати, «пестрядина» — еще одно слово, которым можно охарактеризовать выставку, яркую, лоскутную, не причесанную под единый канон.
Среди разнообразных занавесок, символизирующих ткань культуры и времени, затаилась неожиданная работа Алексея Саврасова. Благодаря своим «Грачам» художник ассоциируется с весной, но перед нами — «Зимняя ночь». Саврасов здесь не хрестоматийный, а живой. Этот мастер национального пейзажа первым сказал, что русская избушка под снегом достойна кисти не меньше, чем Везувий или швейцарский водопад.
— Память устроена как Политбюро, — говорит куратор. — Она все время пытается выстроить иерархическую систему...
И оставляет только первые имена. Остальные же пополняют ряды «незаслуженно забытых». Формулировка «незаслуженно забытые» часто лукавит и означает, что мастер не выдержал конкуренции со временем. Но в собрании «Солодовни» есть несколько работ художников, и впрямь недополучивших полагающегося им.
Таков, например, Арнольд Лаховский. Написанная в эмиграции «Венеция» — одна из лучших его работ. Мастер выбрал не самую главную достопримечательность, но тягучая вода лагуны делает Венецию узнаваемой. А еще удивительно напоминает Петербург, тоска по которому проступает в каждом мазке. Тот самый случай, когда «незаслуженно забытый» — не дежурный комплимент в адрес художника. Не случайно десять лет назад Музей русского импрессионизма начинал свою деятельность с ретроспективы Арнольда Лаховского.
Еще одна работа, ради которой стоит сюда прийти, — «Красный закат» Ивана Шультце. Сегодня, говоря о мастере света, мы вспоминаем Архипа Куинджи, но в свое время Шультце был известен не меньше. Зрители заглядывали под полотна в поисках фонариков и лампочек. Критики утверждали, что Шультце превзошел Куинджи, и относили художника к «русской школе люминизма» — направлению, где преобладают световые эффекты. И поныне «Красный закат» пылает так, что хочется зажмуриться.
— Живопись — это не только живопись, но еще и история, — повторяет Павел Котляр. — Глядя на искусство, надо не только наслаждаться красотой, но и пытаться понять тот контекст, который оно несет.
С исторической точки зрения любопытно полотно Юлия Клевера и Оскара Гофмана «Иллюминация Кремля. Коронация Александра III» (1883). Перед нами — первая в истории электрическая иллюминация сердца Москвы. Раньше его тоже иллюминировали, но для этого жгли плошки с горючей смесью, а тут — чудо техники. Современники называли это «лучезарным Кремлем», а художники зафиксировали момент, когда он словно вознесся над темным городом. Картина весьма и весьма впечатляет своими «спецэффектами».
Исследователи считают, что современная реальность вернула популярность жанру пейзажа. Ленты соцсетей пестрят разными состояниями природы, запечатленными на телефон. Владельцам гаджетов интересны, как правило, не пейзажи сами по себе, а зримые изменения в природе: буря, гроза, красивый рассвет или закат... В те времена, когда телефонов не было, популярностью пользовались мастера-пейзажисты.
Один из них — Иосиф Крачковский, написавший помимо всего прочего нежнейший пейзаж «Стрелка. Крым». Крачковский много работал для императорского двора, потому и писал Крым, куда Романовы ездили регулярно. С представителями великокняжеского рода художника познакомил супруг племянницы Николая II Феликс Юсупов.
Возникает неожиданная «рифма» с живописным изображением той самой племянницы. Свадебный портрет Ирины Александровны работы Богданова-Бельского завораживает: красивая женщина смотрит вдаль, а в ее образе считывается тревога; она — на пороге не только жизненных, но и глобально-исторических перемен.
Очень удачная часть выставки — стихи. Куратор подобрал не самую известную, но при этом очень хорошую поэзию. Не каждый день встретишь строчки поэтессы XIX века Каролины Павловой: «О Риме ныне не тоскуя, / Москве сравненьем не вредя, / стихи здесь русские пишу я / при шуме русского дождя».
Настоящая пестрядина
Первая пара — француз Поль Луи Бушар и русский художник Гавриил Горелов. У одного — зимняя Москва, храм Владимирской Божией Матери, которого уже не существует. У другого — «Ярмарка», масленичное гулянье с толпой, «настоящая пестрядина», как выразился Александр Бенуа применительно к творчеству Кустодиева. Кстати, «пестрядина» — еще одно слово, которым можно охарактеризовать выставку, яркую, лоскутную, не причесанную под единый канон.
Среди разнообразных занавесок, символизирующих ткань культуры и времени, затаилась неожиданная работа Алексея Саврасова. Благодаря своим «Грачам» художник ассоциируется с весной, но перед нами — «Зимняя ночь». Саврасов здесь не хрестоматийный, а живой. Этот мастер национального пейзажа первым сказал, что русская избушка под снегом достойна кисти не меньше, чем Везувий или швейцарский водопад.
Иерархия редкостей
— Память устроена как Политбюро, — говорит куратор. — Она все время пытается выстроить иерархическую систему...
И оставляет только первые имена. Остальные же пополняют ряды «незаслуженно забытых». Формулировка «незаслуженно забытые» часто лукавит и означает, что мастер не выдержал конкуренции со временем. Но в собрании «Солодовни» есть несколько работ художников, и впрямь недополучивших полагающегося им.
Таков, например, Арнольд Лаховский. Написанная в эмиграции «Венеция» — одна из лучших его работ. Мастер выбрал не самую главную достопримечательность, но тягучая вода лагуны делает Венецию узнаваемой. А еще удивительно напоминает Петербург, тоска по которому проступает в каждом мазке. Тот самый случай, когда «незаслуженно забытый» — не дежурный комплимент в адрес художника. Не случайно десять лет назад Музей русского импрессионизма начинал свою деятельность с ретроспективы Арнольда Лаховского.
Еще одна работа, ради которой стоит сюда прийти, — «Красный закат» Ивана Шультце. Сегодня, говоря о мастере света, мы вспоминаем Архипа Куинджи, но в свое время Шультце был известен не меньше. Зрители заглядывали под полотна в поисках фонариков и лампочек. Критики утверждали, что Шультце превзошел Куинджи, и относили художника к «русской школе люминизма» — направлению, где преобладают световые эффекты. И поныне «Красный закат» пылает так, что хочется зажмуриться.
— Живопись — это не только живопись, но еще и история, — повторяет Павел Котляр. — Глядя на искусство, надо не только наслаждаться красотой, но и пытаться понять тот контекст, который оно несет.
С исторической точки зрения любопытно полотно Юлия Клевера и Оскара Гофмана «Иллюминация Кремля. Коронация Александра III» (1883). Перед нами — первая в истории электрическая иллюминация сердца Москвы. Раньше его тоже иллюминировали, но для этого жгли плошки с горючей смесью, а тут — чудо техники. Современники называли это «лучезарным Кремлем», а художники зафиксировали момент, когда он словно вознесся над темным городом. Картина весьма и весьма впечатляет своими «спецэффектами».
Исследователи считают, что современная реальность вернула популярность жанру пейзажа. Ленты соцсетей пестрят разными состояниями природы, запечатленными на телефон. Владельцам гаджетов интересны, как правило, не пейзажи сами по себе, а зримые изменения в природе: буря, гроза, красивый рассвет или закат... В те времена, когда телефонов не было, популярностью пользовались мастера-пейзажисты.
Один из них — Иосиф Крачковский, написавший помимо всего прочего нежнейший пейзаж «Стрелка. Крым». Крачковский много работал для императорского двора, потому и писал Крым, куда Романовы ездили регулярно. С представителями великокняжеского рода художника познакомил супруг племянницы Николая II Феликс Юсупов.
Возникает неожиданная «рифма» с живописным изображением той самой племянницы. Свадебный портрет Ирины Александровны работы Богданова-Бельского завораживает: красивая женщина смотрит вдаль, а в ее образе считывается тревога; она — на пороге не только жизненных, но и глобально-исторических перемен.
Вскоре после свадьбы начнется Первая мировая война, ее муж станет убийцей Распутина. А если смотреть совсем далеко — в фильме о тех событиях появится надпись-дисклеймер «Все совпадения случайны». Ирина со своим Феликсом будет жить во Франции и сумеет отсудить крупную сумму у кинокомпании, снявшей кино про убийство Распутина.
Холостой, то есть нерифмованной, строкой в экспозиции служит одинокая и самая современная работа — «Первая встреча» Петра Беленка, датированная 1987 годом. Художник работал в жанре, который он сам называл «паническим реализмом». Поэтому тревожное содержание картины не удивляет: маленькая фигурка стоит на полусогнутых, на нее падает не то колонна, не то глыба снега из беззвездного неба, напоминающего космический вакуум. Это похоже на страшный сон про человека, старающегося выжить в холоде мироздания.
Однако, как утверждает куратор, картина — не пессимистичная, а дающая надежду. Оснований не верить нет, хотя, в сущности, все может быть иначе, ведь, как справедливо было замечено на выставке, фразу «я художник, я так вижу» можно заменить на «я зритель, я вижу по-другому».
Лен, строчка и ленивая поэтесса
Существует исторический анекдот о том, как Льву Толстому однажды налили подкисшего пива, да еще и нахамили при этом. Обидевшись, он обозвал район Хамовниками, заклеймив таким образом невоспитанность работников пивоварни. На самом деле Хамовная слобода известна с начала XVII века, когда здесь поселились ткачи из Твери, а хам — это старинное название льняного полотна.
Как бы обыгрывая название района, вся выставка пронизана темой ткани, а на каламбуре со строчкой и полотном куратор попытался выстроить идейную основу экспозиции: холст — та же ткань, а строчка может быть и швейная, и стихотворная.
Популярная детская поэтесса Марина Бородицкая в свое время уже обыгрывала поэтические и швейные строчки. Ей принадлежит афоризм «Длинная строчка — ленивая поэтесса».
Видимо, чтобы не упрекнули в лени, устроители выставки сделали ее небольшой: всего 21 работа.
Все смотрится легко и быстро, на одном дыхании. В подарок выдается буклет и ссылка на аудиогид, который можно послушать дома. Все очень удобно, хотя некоторые ворчат, что математика — не в пользу зрителя и себестоимость просмотра одного полотна получается заоблачная.
Впрочем, за частными коллекциями действительно стоит следить. Они иногда преподносят такие сюрпризы, что музейщики хватаются за сердце. Например, сенсацией стала одна из главных картин-сюрпризов нынешней экспозиции — «Портрет Томаша Масарика» работы Бориса Григорьева, мастера с «сумасшедшинкой», как говорил Чуковский. В эмиграции Григорьев стал звездой международного уровня, а в «Солодовне» впервые представили версию портрета первого президента Чехословакии, которая считалась утраченной.
Следующая выставка здесь откроется уже в мае, а всего в коллекции «Солодовни» — 150 картин! Так что главные открытия чудные нам еще предстоят.
Фотографии предоставлены пресс-службой Центра культуры «Солодовня».