Весной с подхода?
К различным проявлениям браконьерства и в прежние времена у нас относились неоднозначно. В 50-е годы, когда я начал охотиться, правилами весенней охоты, как и сейчас, разрешалось отстреливать только самцов и, соответственно, практиковать такие виды охот, на которых можно было легко отличить самцов от самок (к примеру, на глухарей и тетеревов на току, вальдшнепов на тяге, на кряковых селезней с подсадной).
Но в реальности этих правил редко кто строго придерживался. В частности, весенняя охота на уток с подхода (на которой, напомню, под выстрелы попадают и самки) считалась в среде охотников вполне допустимой. Приведу пример из художественной литературы.
В интересном рассказе Юрия Казакова «Плачу и рыдаю» (впервые был опубликован в 1963 г.) персонажами выступают трое охотников, один из которых мальчик-школьник, другой — преподаватель ВУЗа с ученой степенью, а третий — егерь охотничьего хозяйства. Вечерами они стояли на тяге, а днем, я цитирую: «охотились на уток, но почти всегда неудачно — не было у них ни скрадков, ни подсадных, ни лодки, а утки держались всегда далеко от берега и взлетали чуть ли не за километр».
Обратите внимание, к охоте на уток с подхода герои рассказа (и контекстуально сам автор) относятся как к чему-то привычному и общепринятому. Но при оценке поведения этих и подобных им людей нужно учитывать те обстоятельства, при которых они жили, работали и охотились.
Охотники в ту пору острее, чем сейчас, испытывали недостаток времени, которое они могли отводить охоте, поскольку вплоть до начала 60-х годов (если мне не изменяет память) рабочая неделя была не пятидневной, а шестидневной. О собственных автомобилях большинство охотников могли тогда разве что только мечтать. Даже мотоциклы в личном пользовании встречались не часто (этот вид транспорта по-настоящему заявил о себе в 60-70-е годы).
Электропоезда курсировали лишь в пригородах очень крупных городов (Москва, Ленинград, Свердловск). Местное автобусное сообщение также еще не удовлетворяло в полной мере потребностей пассажирских перевозок. Так что не только сельским, но и городским охотникам приходилось довольствоваться в основном угодьями «шаговой доступности».
Если к этому добавить трудности с обеспечением боеприпасами (что остро ощущалось до середины 50-х), то станет понятнее, почему все истинные поклонники Артемиды-Дианы так дорожили любой возможностью вырваться на природу и поохотиться, даже если при этом нарушились какие-то традиции и правила охоты.
С тех пор, понятно, многое изменилось, причем не только в лучшую, но, к сожалению, и в худшую сторону. Впрочем, это особая тема (по сути, ей посвящена статья Грачева). Я же уделю еще долю внимания вопросу весенней охоты на уток, поскольку, судя по публикациям в «РОГ», этот вопрос по-прежнему остается дискуссионным.
Сразу скажу, что я с пониманием отношусь к позиции тех авторов, которые не согласны с предложением ограничить охоту, о которой идет речь, всего лишь одной ее разновидностью — охотой с подсадными, какой бы привлекательной она кому-то не представлялась. Мне ближе другое предложение: допустить, наряду с охотой с подсадными, также и охоту с чучелами и манком. И вообще, как справедливо указывал в свое время бывший главный редактор журнала «Охота и охотничье хозяйство» О. К. Гусев, при субъективном предпочтении тех или иных видов охот нельзя противопоставлять их друг другу и пытаться выстраивать из них какую-то иерархию.
Больше того, на мой взгляд, не случится ничего страшного, если охотникам разрешат охотиться весной на селезней-крякв с подхода. Ведь селезень заметно отличается от утки-самки пестротой оперения и в особенности наличием яркой «зелени» на голове и шее.
Помнится, ориентируясь именно на эти признаки, я добыл в середине апреля 1956 г. самого первого в своей охотничьей жизни крякового селезня. Ожидать от охоты с подхода гарантированного успеха, конечно, не приходится: весенняя утка пуглива и взлетает «чуть ли не за километр». Вместе с тем легализация такой охоты прибавит разнообразия весенним охотам на водоплавающих, сделает эти охоты в целом более интересными.