Лизкины каляки
По выходным Лиза приезжала к бабушке с дедом. Как-то так повелось с самого ее детства: только раньше родители отвозили Лизу в конце рабочей недели «повеселить стариков», как сами они это называли.
Как же любила Лиза такие выходные! Дед Кирилл и бабушка Аля — она, кстати, никогда не позволяла называть себя бабушкой, и Лиза привыкла называть ее просто Алей, — внучку свою обожали и устраивали каждый раз самый настоящий «праздник непослушания». Как в одноименной сказке, которую дед читал Лизе перед сном: можно было объедаться мороженым и конфетами, на улице залезать в грязь, гладить чужих собак (Лиза обожала собак), одним словом, нарушать правила.
Конечно, нарушения эти были самые что ни на есть безобидные, да к тому же рядом с ней всегда находились два бдительных ангела-хранителя: дед и Аля. Но ощущение свободы и праздника возникало всякий раз, когда Лиза видела этот их дом, одноподъездную плоскую башню, похожую на шоколадку. Лизе прощалось все: и разбитая фарфоровая статуэтка мальчика Филиппка с книжками, и оборванные лепестки с тюльпанов. Букет тюльпанов, подаренный Але дедом на 8 Марта, Лиза использовала для усиления своей красоты. Разорванные пополам алые лепестки, приклеенные к губам и ногтям, должны были превратить Лизу в звезду эстрады… Ох и смеялся же дед, увидев семилетнюю внучку в таком эпатажном виде.
— Алек, смотри, к нам Алла Пугачева пожаловала, — крикнул бабушке. Баба Аля пришла посмотреть на примадонну, охнула, ахнула, всплеснула маленькими ладошками. Не ругалась…
Не ругалась она и когда Лиза выпускала маленького волнистого попугайчика Тошу из клетки. Тоша был энергичным, всегда всклокоченным, нервным и постоянно мечтал оказаться на свободе. Свобода нужна ему была для того, чтобы тут же пометить белыми пятнами матово поблескивающую полировку серванта, общипнуть карминно-красный цветок герани и удариться об оконное стекло — в желании обрести еще большую свободу. Тоша все понимал и даже смотрел, из своей клетки, телевизор. Но говорил только с Лизой. Каждый раз он просил ее открыть дверцу клетки, и каждый раз не могла она ему отказать в такой малости.
— Зеленая у нас растет, — говорил дед, пытаясь уже с полчаса безуспешно поймать Тошу полотенцем.
— Почему это я — зеленая? — обижалась Лиза. — Я обычная. Очень даже себе румяная.
Боялась она в любимом этом доме только одного: чайного гриба, который Аля хранила в трехлитровой банке. Дед звал его отчего-то Сократом. Гриб казался еще одним жильцом квартиры, безмолвным свидетелем всех происходящих событий. Он жил своей непонятной жизнью, питался сахаром и чайными опивками, которые подбавляла в банку Аля, выделял кисловатую жидкость с газированными пузырьками, почитавшуюся в семье целебной. Иногда расслаивался и требовал расширения жилплощади.
Был сверху ослепительно-белым, гладким и напоминал Лизе стариковскую лысину. А из толщи стекла, из мутной желтой субстанции, казалось, всматривались в мир внимательные глаза чайного Сократа. Больше всего Лизу пугало его абсолютное молчание — в отличие от болтливого попугая Тоши, гриб на Лизины попытки разговорить его никак не велся.
Аля — взбалмошная, эмоциональная, со следами, как говорится, былой красоты, — казалась Лизе смешной подружкой. А дед — о, как же Лиза любила деда! Дед одевался щегольски, в кепочки, шарфики и модный плащик, отвешивал комплименты продавщицам в магазине, и у него в густой щетке усов пряталась всегда лукавая улыбка. На улице прохожие думали — это не дедушка с внучкой, а отец с маленькой дочкой. Дед восхищался Лизой безоговорочно. Здесь, в доме-шоколадке, она была самой настоящей принцессой.
Лиза начала рисовать еще в детском саду. Были у нее в группе те, кто рисовал куда более уверенно. Но именно Лиза считала себя истинной художницей — ведь ее рисунками так восхищался дед!
— Нет, Алек, ты посмотри, какая смелость в смешивании красок! Какой полет воображения! — дед, казалось, мог часами перебирать листы с Лизиными каляками. Да, именно так, «Лизкины каляки», и называли родители ее рисунки. Все нарисованное отвозилось деду, он считал себя архивариусом будущего великого художника и аккуратно собирал рисунки в папки, на каждой подписывал дату создания «картины». И даже как-то устроил в квартире самую настоящую выставку: развесил на стенах коридора Лизины рисунки и пригласил соседей по лестничной клетке. Аля напекла пирогов с яблоками, и потом, как на настоящем открытии вернисажа, был фуршет, правда, больше напоминавший обычное чаепитие.
Но — вот траектория на дальнейшую жизнь. Лиза — большая художница, у нее уже и выставка была, самая что ни на есть настоящая.
Как давно это было — десять лет назад. Сейчас Лизе уже 17. Она обрезала свои длинные золотые волосы, из которых Аля мастерила когда-то причудливые прически. Лиза ходит в черном, густо подводит глаза и даже сделала себе пирсинг: на крыле вздернутого носика посверкивает маленький яркий камушек. Родители были в ужасе, впрочем, они в то время больше переживали не за дочь, а тонули в своих собственных переживаниях. Балансировали на грани развода. А Лиза — это лишь аргумент, еще одно доказательство того, что семья их оказалась ошибкой.
Лиза училась в художественном колледже и переживала свою первую, конечно, несчастливую, любовь. Про Славика хотелось говорить все с определением «очень». Очень худой, очень высокий, очень бледный, очень талантливый, очень влюбчивый.
У них в группе Славик — номер один, и рисует он, конечно, гениально. Как-то в порыве откровения рассказала ему Лиза, как называли ее рисунки родители. Славик хохотал, обнажая ослепительно белые зубы, и повторял снова и снова: «Лизкины каляки! Лизкины каляки!». Явно давая понять, что у него-то уж, конечно, не каляки, а самые что ни на есть шедевры, за которые в будущем Третьяковка будет биться с Русским музеем. Тогда ей впервые показалось, что не такой уж он идеальный, этот прекрасный Славик…
Лиза страдала от ревности, страдала от того, что разум (а она была очень разумная девица) подсказывал ей: Славик не навсегда. Судьба часто дает попробовать первой, отчаянной, любви, чтоб отбросить ее потом. Так собаке дают понюхать аппетитную кость, а потом бросают ее прочь, куда-то в колючие кусты. Иди, дескать, ищи. И у собаки шансы отыскать кость куда выше, чем у человека — найти снова любовь такой силы и яркости, а может, ярости, как та, потерянная, первая.
И снова любимый дом-шоколадка, знакомый третий этаж. Когда-то давно дед проводил здесь первый Лизин вернисаж с Алиными пирогами. Дед с Алей были очень рады Лизе.
Давно не приезжала к ним внучка. Оно и понятно: дело молодое. Они будто не замечали ее новой прически, густого макияжа и искорки, нахально поблескивающей в уголке носа. Просто радовались: их девочка, их принцесса снова с ними. Давно не было Тоши, и клетка стояла пустая. А вот чайный гриб по-прежнему наблюдал за происходящим со своего подоконника.
Вечером, когда дед удобно устроился в своем кресле напротив телевизора, Лиза робко подошла к нему и тихо спросила:
— А можно я какое-то время поживу у вас с Алей?
— Конечно! Конечно! Мы будем так рады, — тут же ответил дед, будто ждал вопроса. Крикнул: — Алечка, принеси нам чайку сюда! Чай пить будем, у нас радость. Радость — это она, Лиза.
Как давно она не слышала такого. От нежности тает сердце, щиплет глаза. Ох, плохо, сейчас подводка потечет черными ручьями, будет видок, как у плачущего Пьеро.
Аля как раз зашла в комнату — в руках поднос, на нем знакомые и такие любимые чашки с розово-золотыми, мазками, розами.
— Лизочка, что случилось? У тебя все в порядке? — спросила Аля.
И сквозь рыдания Лиза рассказала: она беременна. А Славик… Славик не хочет ребенка.
— Я не могу вернуться к родителям, понимаете? Они убьют меня просто, — плакала Лиза. — Я оставлю этого малыша. Можно мне у вас пожить?
— Умница наша, детка, Лизочка, — тихо сказал дед и погладил ее по всклокоченным волосам, как маленькую. — Какая ты умница у нас. Мы с бабушкой так рады. Мы просто счастливы. И ребеночек — это благословение всем нам. Правда, Алечка?
Давайте еще промотаем пленку вперед? В фильмах так делают: просто следующий кадр, а за кадром уже прошло много лет. Вот и здесь: другое время.
Лиза собирает чемодан. Она получила вызов в Испанию и улетает за любовью, за блестящим будущим. Она, как напророчил когда-то дед, стала известной художницей-декоратором. Режиссеры к ней в очередь выстраиваются. А главным оказалось — найти свой стиль; и Лиза смогла, нашла. Где-то там, в другой стране, встретила она Мигеля. Мигель невысокий, ниже Лизы на полголовы, энергичный, у него большие, словно маслины, глаза. Мигель галерист и очень богат. Познакомились, конечно, на выставке. Он называет Лизу Лайзой и «mi reina», что значит «моя королева». Любит ли его Лиза?
Этот вопрос задает ей дед, и она пожимает плечами.
— Дед, какая разница? Там другие условия. Там солнце круглый год, там, в конце концов, море. А здесь — что здесь?
Лиза подходит к окошку и смотрит на знакомую до мельчайших подробностей улицу. Только сошел снег, и деревья, тополя и березы, все еще голые, черные. Спешат куда-то прохожие под цветными зонтиками. На подоконнике стоит, по-прежнему, банка с чайным грибом Сократом. Лизе кажется, что он тоже глядит на нее неодобрительно.
— А Дениска. Он там будет учить языки, — объясняет, кажется, уже не только деду, но и Сократу Лиза.
Дениске девять лет. Больше всего на свете он любит играть в компьютерные игры. Светленький, тоненький, вихрастый, он так похож на Лизу и Славика одновременно. Дед, конечно, очень любит Дениску. Но все же главная любовь его жизни — это принцесса Лиза.
А главная забота — Аля.
Аля стала чудить. Она всегда-то была со склонностью к эпатажу, а к старости будто проснулась в ней молодая безрассудная девчонка. Аля дерзко экспериментирует с одеждой и имиджем — как когда-то Лизка в свои 17. До готических мотивов и пирсинга не дошло, но пестрые юбки, шляпки кислотных расцветок и блестящие сумочки стали частью нового образа бабы Али. Она не слышала смешков, несущихся ей в спину, не обращала внимания на то, что кто-то фотографирует ее на камеру телефона. Отчего-то стало ей казаться, что она — великолепная красотка, то ли Софи Лорен, то ли Брижит Бардо в юные годы. Дед тяжело вздыхал и старался не отпускать ее в магазин одну. Но все равно произошло несчастье: Аля упала в ванной, вся переломалась.
Оказалось, где-то услышала она, что тест на молодость — когда можешь в раковине помыть ногу. Вот и попыталась. Тест на молодость пройден не был, зато теперь Алечка притихла, прекратила красить губы в алый и передвигалась по дому на ходунках.
Дед очень Алю жалел. И Лизу не осуждал. Он, мудрец, все понимал.
Что Аля просто боится старости. Что Лиза убегает не за жирным куском, не к синему морю и постоянному солнцу. Убегала она от себя. Потому что всегда нам, людям, кажется: где-то далеко трава зеленее, а мед слаще.
Жаль только, что он не может проводить ее с Дениской в аэропорт. Огромный чемодан, который еле-еле, боком, вошел в лифт, отделил Лизу от деда. Аля со своими ходунками и из квартиры то выйти не смогла. Так они и стояли, дед и Лиза, и не могли прикоснуться друг к другу напоследок. А потом двери закрылись, и дед уже из окна квартиры, обняв за плечи свою Алечку, смотрел, как садится в машину, не отрываясь от телефона, Дениска. Как Лиза что-то объясняет, размахивая руками, таксисту. Как тот с трудом погружает в багажник чемодан. Какая Лиза красивая — высокая, в темно-зеленом добротном пальто, с золотыми распущенными волосами. Ее красоту видно даже с третьего этажа.
— Лизонька, посмотри на меня, посмотри, — думал дед.
И Лиза, будто услышав его, посмотрела. Два милых лица за стеклом. Дед, бабушка, стоят рядышком.
«Старенькие мои птички, любимые мои», — подумала Лиза. Помахала им рукой — они дружно замахали в ответ.
Когда такси скрылось из вида, дед достал папки с детскими рисунками Лизы и долго рассматривал их. Вот весна — девушка в зеленом, бежит по полю красных тюльпанов. Вот полосатый кот Мурзофей, а на голове у него попугайчик Тоша. Вот радуга над домиком с красной крышей. И дед снова сердился: ну как можно было назвать эти рисунки «Лизкиными каляками»? Видно ведь: она — настоящий художник. И конечно, она вернется. Просто у каждого — свой опыт.
А Лиза плакала всю дорогу до аэропорта.
Прошло еще шесть лет, и Лиза — хотя теперь она была уже дамой взрослой и предпочитала, чтобы звали ее Лайзой, как придумал когда-то Мигель, ее муж и по совместительству продюсер, — снова оказалась перед этим милым окошком.
Она вернулась, вернее, правильно было бы сказать — мысленно ни на один день не уезжала из этого удивительного города, из этого родного дома. Еще больше выросли тополя и березы под окнами, а голуби, кажется, все те же, что и в ее детстве. Бесстрашные сизари, ждущие хлеба. Да, где-то было море, шумные люди, вечнозеленые деревья, маленькие извилистые улочки. А где-то был, будто отдельно стоящий во вселенной, дом, похожий на плоскую шоколадку. И окошко на третьем этаже.
На какую-то долю секунды ей показалось, что в окне она видит родное лицо, то ли дед, то ли Аля. Этого не может быть, но вдруг? А потом пригляделась: это стояла на подоконнике большая пустая банка, в которой когда-то жил чайный гриб Сократ.