«Хочется чистой любви». Юлия Пересильд рассказала aif.ru о своих желаниях

«Да нет у меня хобби! Я вообще не человек хобби, не умею что-то делать по чуть-чуть. Я если чем-то занимаюсь, то глубоко и серьёзно», — призналась aif.ru Юлия Пересильд. А ещё заслуженная артистка РФ, лауреат Госпремии России и просто красавица рассказала о своих ролях на сцене и в жизни.

«Исполняю Раневскую, это роль-мечта»

Ольга Шаблинская, aif.ru: Юлия, в кино у вас сложился образ женщины-героини — даже в космос вы летали. На какие ещё героические поступки готова актриса Пересильд ради роли?

Юлия Пересильд: Ой, сейчас я фехтую. (Смеётся.) И последние месяцы проходят у меня с больной правой рукой, потому что мы всё время тренируемся. Мы, актёры, конечно, спортивные люди, но всё-таки не спортс­мены. Оказалось, что фехтование — невероятно быстрый, сложный вид спорта. Но зато пока мы снимаем это кино, нашим фехтовальщикам дали возможность в Гонконге выступить с собственным флагом и гимном. У нас вообще-то про это кино.

— Провидящее кино, получается?

— Абсолютно. А возвращаясь к вашему вопросу... Поскольку я уже девушка взрослая, мне, конечно, нравится меньше рисковать на работе. Я уже хотела бы сказать режиссёрам: давайте чуть больше искусства, чуть меньше героизма. Хочется чистого искусства, чистой любви и чистой радости. (Смеётся.)

— Про встречи с какими режиссёрами вы могли бы сказать: «Это было соприкосновение с чистым искусством»?

— Мне в этом смысле повезло: Чухрай, Мокрицкий, Учитель, Лозница... Я могу достаточно долго перечислять кино­режиссёров, встреча с которыми соответствует критерию, про который вы спросили.

— Сейчас вы играете в спектакле «Вишнёвый сон» по пьесе «Вишнёвый сад» Чехова. Почему, по-вашему, современный зритель должен посмотреть эту постановку? Чем Чехов сегодня актуален?

— Мне кажется, что это невероятно красивый, тонкий спектакль. Просто я очень люблю режиссёра Олега Глушкова и то, что он делает. Я с Олегом Игоревичем неоднократно работала, он мой педагог из ГИТИСа.­ Выражать эмоцию телом научил нас именно он. Поэтому с радостью играю наш спектакль. В спектакле вообще собралось пять поколений мастерской Олега Кудряшова в ГИТИСе, это круто. Я исполняю Раневскую. Это, конечно, роль-мечта.

Тренировка душевной мышцы

— Про чистое искусство мы выяснили. А про чистую радость что скажете? Есть у вас в жизни — помимо работы — какое-нибудь дело, хобби, которое дарит эти самые радостные эмоции?

— Да нет у меня хобби!

Я вообще не человек хобби, не умею что-то делать по чуть-чуть. Это не мой стайл, не мой вайб. Я если чем-то занимаюсь, то глубоко и серьёзно. И вообще не понимаю, что такое хобби, если честно. Я много лет пытаюсь себе ответить на вопрос, что такое хобби, но у меня не выходит понять, что же это такое. (Смеётся.) Я по складу своего характера такая: если чем-то увлекаюсь, то увлекаюсь серьёзно, мне интересно изучить вопрос до основания. Может быть, потом это забросить, но на момент изучения вопроса мне надо дойти до какой-то сути.

— Я говорю просто про радость жизни. Например, путешествия вы любите?

— Я люблю путешествия, но это не хобби. Понимаете, хобби — это что-то неглубокое.

— Много лет вы занимаетесь помощью детям с ДЦП. Как считаете, стоит российскому кинематографу снимать больше фильмов про особенных детей? Например, для того, чтобы сверстники относились к ним как к равным...

— Вы не представляете, какая это сложная тема. Почему? Потому что на сегодняшний день нет даже чёткого мнения, как этих людей называть. Более того, как показывать методы реабилитации? Как вы понимаете, кино — и вообще любому искусству — нужны яркие впечатления, эмоции, результат. Типа того, что нашлись способы реабилитации — человек выздоровел и выбросил инвалидную коляску. Но так не бывает.

— Когда 14 лет назад вы пришли в фонд помощи особенным детям, вы вообще понимали, куда ввязываетесь?

— ДЦП — один из самых сложных диагнозов. Наши дети никогда не будут, как говорят врачи, нормотипичными. И в этот момент все, кто мечтает написать красивые истории, и все, кто хочет сделать мир лучше, — у всех в этот момент опускаются руки. Наш фонд «Галчонок» берёт ребёнка в достаточно юном возрасте и ведёт его всю жизнь. И это искусство миллиметровых шагов. Естественно, мы все живые люди — выгораем, устаём. Мы хотим результатов, но в случае с ДЦП будут только пожизненные маленькие шаги. И чтобы этим заниматься, нужно иметь невероятное терпение и веру в то, что ты сможешь приблизить жизнь особенных детей к нормальной. Такая вот тренировка своей душевной мышцы.

Расскажу одну историю. У нас был фестиваль «Гала-Фест» в саду Эрмитаж. Собралось 5 тысяч человек, из них было около 1,5 тысячи особенных детей. Помните мультик «Смурфики»? Когда звенел будильник, герои говорили: «А-а, обнимашки, обнимашки». Когда мы делали самый первый фестиваль, все актёры-участники были проинструктированы — не факт, что с тобой захотят обниматься, поэтому всё нужно делать аккуратно, чтобы не напугать. Был у нас парень Андрюша — он, кстати, до сих пор с нами, хотя уже взрослый. Так вот если до него дотрагивались, он начинал кричать. Он разрешил обнимать себя уже на втором фестивале. А на каком-то мероприятии подбежал ко мне сам. И первое, что он сделал, — обнял меня, понимаете? Возможно, это история сентиментальная, но она лучше всего объясняет, для чего мы этим занимаемся.

— Есть мнение, что публичные люди, которые участвуют в благотворительности, делают это для самопиара...

— Отвечу фразой своей бабушки: «Хоть горшком назови, только в печку не ставь». Я знаю, что такие люди действительно бывают. А ещё те, кто считает, что заниматься благотворительностью модно. Или что благотворительность — для высокодуховных людей. Я считаю, что помощь другим — это как с утра встать и почистить зубы. Это простая, доступная вещь. Чтобы заниматься благо­творительностью, не надо быть богатым, очень умным или каким-то ещё. Иногда люди не помогают, потому что кажется: если я могу только 100 рублей в месяц отправлять, это ничего не решит. Неправда, решит! Пожертвования, которые делаются регулярно, — огромная помощь. И иногда более важная, чем разовая крупная сумма. Почему? Она даёт уверенность, потому что главное, чего нет в благотворительности, как и в целом в нашем быстро меняющемся мире, — нету понимания, что будет завтра.