Чего больше всего боялся Ширвиндт, и как его успокоил академик
Александр Ширвиндт оставил мемуары, в которых есть отрывок о старости — лёгкий, ироничный и без единой фальшивой ноты. Он писал не о том, чего принято бояться. Смерть его не пугала. Пугало другое.
Чего больше всего боялся Ширвиндт, и как его успокоил академик?
Диагноз Александр Анатольевич поставил себе сам: «старость средней тяжести». И добавил, что в возрасте за семьдесят уже ничего нельзя менять и ничего нельзя бросать.
Например, Ширвиндт много раз бросал курить, и ни к чему хорошему это не приводило. Потом попал к одному академику и он подтвердил теорию. Пришёл с папкой анализов, но тот даже смотреть не стал. Выслушал жалобы на коленки и одышку, посочувствовал — у него, мол, то же самое. А когда Ширвиндт похвастался, что бросил курить, академик только развёл руками: «Зачем? В нашем возрасте доживаем как есть».
Ушёл от него спокойным. Ширвиндт говорил, что боится выглядеть старым. Боится постепенного умирания, когда придётся за кого-то хвататься. Но в мемуарах признал, время уходит. С тем интеллигентным спокойствием, которое само по себе достоинство.
И, кончено, Александр Анатольевич не первый размышлял о старости и неизбежной смерти.
Фаина Раневская о старости говорила безжалостно: «Старость — это время, когда свечи на именинном пироге обходятся дороже самого пирога, а половина мочи идёт на анализы». Горько. Но куда же денешься. Была у неё фраза про то, что стареть скучно, но это единственный способ жить долго. И про себя: сравнивала себя со старой пальмой на вокзале — никому не нужна, а выбросить жалко.
Говорить о себе такое вслух — это или редкое качество характера, или тот возраст, когда уже всё равно, что о тебе подумают. Тоже, кстати, неплохое приобретение.
Актер Михаил Ульянов тоже отличался оптимизмом в этом вопросе. В последние годы он тяжело болел. Болезнь Паркинсона прогрессировала, ноги плохо слушались. Но он не ушёл из профессии.
Пока позволяли силы, выходил на сцену Вахтанговского театра. Те, кто видел его тогда, говорят, что каждое появление было подвигом. Голос дрожал, паузы становились длиннее, но стоило ему начать, всё это становилось незаметным. Однажды его спросили, не думает ли он о покое. Ответил коротко: сцена не место для покоя. Захотел покоя, уходи в зрительный зал.
Три совершенно разных характера. Но все с иронией и умением посмеяться над собой.