«Систематический просмотр плохих фильмов портит вкус»: документалист и литератор Максим Гуреев снял кино о вундеркинде из Кубачи

— При каких обстоятельствах повстречали своего героя?

— Мы с женой, детской писательницей Еленой Усачевой, как-то приехали на книжный фестиваль «Тарки-Тау» в Махачкалу. Нам предложили локации для творческих встреч, и мы выбрали Кубачи. Давно хотел туда поехать. После выступления подошла застенчивая женщина и поделилась беспокойством о своем сыне, внезапно переставшем сочинять сказки. Сразу понял, что это мой «клиент». Познакомился с мальчиком, и меня заинтриговала история юного горца, весьма закрытого первое время, сосредоточенного и не по годам вдумчивого.

— История в чем-то созвучная с вашей?

— Несомненно. В России трудно встретить творческого человека, который ничего не пишет. Ведь текст, как говорил Битов, это единственная вещь, которую у нас невозможно отнять. Я прежде всего порадовался, что родители Захара в очень непростых условиях проживания, на высоте более полутора тысяч метров, поддерживают сына, его мечту, его сказку.

 

— Но не все разделяют подобную веру...

— Конечно. Никто не обязан это делать. Например, мои родители сначала с сомнением отнеслись к моим писательским талантам, убеждали, что стать профессиональным писателем невозможно. Это была середина — конец 1980-х, и примеры маститых, недоступных совписов были у всех перед глазами. Будучи не самым усидчивым студентом филфака МГУ, десять лет я носил свои тексты по редакциям толстых журналов, получал отказы, но в конце концов это сработало… Примерно так вышло и с фильмом. Вернувшись в Москву, я предложил подать заявку на производство картины в Минкультуры, но последовал отказ. На помощь пришел журнал «Мир музея», главный редактор которого Алексей Юрьевич Пищулин (бывший известный продюсер Первого канала, режиссер) нашел возможность выделить бюджет. У нас было две экспедиции — ознакомительная и рабочая...

— В ходе которой вам удалось помочь ребенку преодолеть творческий кризис…

— Скорее, помочь в этом деле его родителям.

— И все же какой толчок пробудил талант к новой жизни?

— Могу лишь предположить, что это могло произойти, когда я со свойственной мне режиссерской бестактностью сказал: «Если хочешь быть писателем, будь им! Кончай страдать фигней в поисках вдохновения, просто работай и поменьше думай о себе!» 

— И тем не менее видим становление автора, но не видим, как он состоялся.

— И слава Богу! В таком возрасте этого просто не может произойти. Чтобы состояться в этой профессии, нужно очень много писать и осмысливать, а тут мы имеем дело со вспышкой таланта...

— В какой-то свинцовой, заедающей атмосфере... Экскаваторы непрестанно расчищают засыпанную горным селем дорогу — кажется, лишь для того, чтобы ее засыпал новый сель.

— А на просмотре в Соколе мне сказали: кажется, что они закапывают дарование в землю!

— Весьма поэтично. Что-то такое там в воздухе есть...

— Тяжелая жизнь людей высокогорья видится…

 

— Так или иначе замкнутых на повседневных проблемах. Даже покупка веника на сельском рынке — событие, ритуал!

— Ничего не поделаешь, в горах к любому делу нужно подходить крайне серьезно. Там опасно оступиться, сделать неправильный выбор, горы не прощают ошибок.

— Получается парадоксальное исследование генезиса сказки, зарождающейся не от хорошей жизни, но все равно размыкающей горизонт и манящей в полет! При этом юный сказитель демонстрирует нам зрелый творческий подход, раскладывая непонятные ему явления на составляющие стихии и воспроизводя их диалог.

— В минималистичном пейзаже Кубачей в самом деле каждая гора, растение или вещь наделены важными жизненными смыслами.

 

— И ваш режиссерский метод не сводится к чистому наблюдению...

— Наблюдение, конечно, важно, но я уверен, что всякое кино — постановочное. В нужный момент ты должен истории придать какую-то конструкцию — уже на площадке понимая, как она будет выглядеть в монтаже. Естественно, я должен просить Захара присесть у стола и писать, куда-то пройти или поставить свою книжку на библиотечную полку. Тут важна органика такой просьбы.

— Скромно, как бы украдкой... Фрагмент с книжкой — невероятно трогательный эпизод.

— На большом экране видно, что библиотекарь с этого места на полке вынимает томик Лермонтова, а потом читает его. У меня есть метод, который я использую при написании книг, ЖЗЛ в частности: описываю то, чего не могло не быть с моим персонажем. Например, я не знаю, в какой магазин ходил Битов за водкой или что вытворял дядя Сережа Довлатов в Пушгорах... Скажем, он садился в Михайловском за ресторанный рояль и принимался петь «Боже, Царя храни». На сей счет нет никаких доказательств, есть лишь непроверенная информация, но он, Довлатов, именно так и делал! Потому что по-другому не мог.

— При каких обстоятельствах вы стали документалистом?

— Благодаря лихим девяностым! Я публиковался в отделе «Религия» газеты «Сегодня», и мне как-то припомнили, что в годы оны я с товарищами по университету снимал кино на восьмимиллиметровую камеру. Предложили написать сценарий для фильма на духовную тему, тогда это было в тренде. Все шло к съемкам, но режиссер заболела, и мне предложили самому снять кино. Разумеется, я был «за». Поехал в Питер и сделал кино «Блаженны плачущие» о Ксении Петербургской и других известных юродивых. Затем снял фильм о владыке Петроградском Вениамине Казанском, расстрелянном при изъятии церковных ценностей. Потом была поездка на Соловки. Узнав об этом, мой мастер по семинару прозы в Литинституте Андрей Георгиевич Битов предложил мою кандидатуру каналу «Культура», где я впоследствии выдавал по 52-минутной картине в месяц. Это была пашня! В какой-то момент я понял, как все работает, и, двигаясь по этой линии, начал осознавать, что в кинодокументалистике хочу делать именно я. В 2004-м расстался с телевизором и перешел на Центральную студию документальных фильмов.

— Ощутив себя художником, решающим крупные творческие задачи?

— Не вполне понимаю, что это такое. В кино, в режиссуре прежде всего, стоит вопрос практики и профессионализма. В сущности сразу, с первых минут просмотра, видно: перед тобой кино или не кино, «да или нет, а остальное от лукавого», потому и не столь существенно.

— А все-таки важно, цепляет кино или нет. Каким коллегам или фильмам последних лет вы безоговорочно говорите «Верю!»

— Верю всему, что делает Сергей Дворцевой. Восхищаюсь талантом Алексея Федорченко. Мне нравится многое из того, что делает Сергей Головецкий, у него есть свой взгляд и интонация, а если честно, я смотрю не так много. То, что у нас на слуху, просто ужасно, уж лучше пересмотрю «20 дней без войны» или «Мой друг Иван Лапшин». Абсолютно уверен, что систематический просмотр плохих фильмов, как и чтение дурных книг, портит вкус.

— Кстати, о книгах…

— Люблю традиционную прозу московского писателя Леонида Бежина, некоторые книги Павла Басинского. Кстати, с его легкой руки я пришел работать в газету «Культура», где прослужил с 2001-го до 2006-го. Поскольку я пришел с телевидения, мне поручили писать телеобзоры. Это было полезно — систематически в срок писать качественные тексты, что я сейчас и делаю для журнала «Мир музея». Одновременно снимаю кино. Этим летом, например, с художником и писателем Леонидом Тишковым и оператором Егором Гуреевым закончил документальную картину «Путешествие Луны» — тоже сказку в каком-то смысле. Недавно в серии ЖЗЛ в издательстве «Молодая гвардия» выпустил книгу «Даур Зантария. Книга, найденная в Сухуме»» — об удивительном абхазском писателе, умершем в 2001 году от последствий грузино-абхазской войны.

— Когда мы увидим «Сказку» на экранах страны?

— Тут, увы, все как у Гоголя — «молчит Русь, не дает ответа». Не знаю. Прокатное удостоверение я так и не смог пока получить на картину. Да и проката документального кино у нас не существует. Остаются только фестивали и специально организованные мной показы. Например, я возил «Сказку» в Кубачи и Махачкалу, где ее встретили на ура.