«Я не сомневалась ни секунды». Одна из опытнейших актрис Белгородского драматического театра Анна Краснопольская — о неисполненной роли ёлочки и своей готовности сказать: «До свидания, театр»
Одна роль идёт за другой, попеременно сменяя друг друга, образуя длинную вереницу. С течением времени какие-то из них уходят в историю, оставляя за собой большое количество приятных воспоминаний, а им на смену приходят новые. Так проходит время. Меняется сам театр, меняются его зрители.
Ко Дню театра, чтобы проследить шаг за шагом всё перечисленное, у корреспондента «Фонаря» появилась возможность встретиться и поговорить не просто с актрисой, а с одним из самых опытных сотрудников Белгородского драмтеатра. Она играет на сцене уже более полувека, из которых 47 — на белгородской сцене. Наша большая беседа с Анной Ивановной Краснопольской.
Анна Краснопольская, здесь и далее фото пресс-службы Белгородского драмтеатра
— Анна Ивановна, расскажите, пожалуйста, о вашем детстве. Каким оно было для вас?
— Я родилась в Белоруссии, в городе Витебске. Детство было, наверное, как у всех детей. Но когда я училась примерно в шестом классе, у меня уже появилось очень сильное желание стать актрисой. Именно тогда я впервые пришла в театр в местный академический театр имени Якуба Коласа и посмотрела спектакль «Аленький цветочек». Эта постановка произвела на меня огромное впечатление.
Потом я ещё несколько раз была в театре. И после этого мне самой страшно захотелось оказаться на сцене. Тогда я пошла и записалась в местный драматический кружок, работавший во Дворце пионеров. Мы там играли маленькие сценки, маленькие спектакли и выступали перед публикой. Именно так начался мой творческий путь в родном городе.
Потом была учёба. При Витебском академическом театре существовала театральная студия, где готовили национальные кадры для своего театра. Там актёры играли исключительно на белорусском языке. Хотя в Белоруссии практически все театры русскоязычные, кроме двух. Помимо уже названного мной академического театра имени Якуба Коласа, это столичный минский театр имени Янки Купалы. Я училась в своём родном городе, а потом уехала. Правда, в Белгород попала далеко не сразу. До этого немного поколесила по стране, работала то в одном театре, то в другом, выбирала. А вот в Белгороде я задержалась уже на целых 47 лет. Хотя если считать всю мою сценическую жизнь, то работаю я уже больше полувека.
— Кем были ваши родители?
— Отец занимал руководящие должности, был партийным работником. А мама работала продавцом в магазине. То есть, к искусству они изначально никакого отношения не имели.
— Но, они поддерживали ваш выбор профессии?
— Я бы не сказала, что они полностью меня поддерживали. Когда встал вопрос о выборе профессии, отец вообще этого не понимал и не воспринимал актёрство как профессию. Он был категорически против.
Однако спустя много лет, когда у меня уже были большие роли, он однажды увидел меня на сцене Белгородского театра. В Белгород мои родители приезжали нечасто. И за всю жизнь мой отец видел меня на сцене только один раз. Это была не главная роль, но значительная — в спектакле «Моя профессия — сеньор из общества». Я играла богатую, красиво одетую женщину, меценатку. И вот тогда он уже загордился.
Мама была мягче. Она никогда не выступала резко против, скорее просто верила в меня.
— В детстве каждый из нас примеряет на себя множество разных профессий и представляет себя в них. Вы сразу знали, что хотите быть актрисой?
— Да, с самого детства я хотела стать только артисткой. И мне нравилось, что в этой профессии ты можешь быть кем угодно: и врачом, и женщиной из другого века, одетой в красивое платье. Словом, кем угодно. Для девочки это, конечно, особые фантазии.
Потом, когда уже получаешь профессию, понимаешь, что красивые платья — это лишь маленькая её часть. Хотя это совсем не то, что представляется нам в детстве. Но желание стать артисткой появилось сразу. Я не сомневалась ни секунды и шла к этой цели.
— А был ли кто-то из известных актёров, на кого вы равнялись и хотели быть похожей ещё до поступления в театральную студию?
— Конечно. Мы смотрели фильмы. Я выписывала журнал «Советский экран». Там были красивые и талантливые артисты, которые уже так или иначе снимались в том или ином фильме. Очень нравились Наталья Фатеева, Вячеслав Тихонов, Леонид Куравлёв, Армен Джигарханян, Татьяна Доронина. Эти имена я хорошо помню. Я тогда активно следила за киноактёрами. Они производили на меня большое впечатление. Что же касается непосредственного контакта, то да, я знала актёров Витебского драматического театра. Они общались с нами, детьми, которые посещали театральную студию.
Профессия начинается с театральной студии
— Расскажите о периоде своего обучения в театральной студии. Кто был вашим наставником?
— У нас был не один педагог, так как предметов было много. А руководителем курса был режиссёр театра Леонид Максимович Ковалёв. Он и сам работал режиссёром и учил нас. У нас были сценическая речь, танец, история русского и зарубежного театра, грим — словом всё то, из чего складывается актёрская профессия.
— Что давалось тяжелее всего?
— Я не отвечу вам конкретно. Скажу только одно. Поскольку мой отец был против, он своим отношением вселил во мне определённый комплекс, долю неуверенности, толику сомнения. И вот именно это и приходилось преодолевать в себе.
— Как складывались ваши отношения с однокурсниками? Была конкуренция?
— Нет, мы прекрасно и очень тесно дружили друг с другом. Никакой конкуренции между нами не было. Мы все были ещё очень «зелёные», всему учились, пробовали. Долгое время я, приезжая в Витебск, обязательно встречалась со своей однокурсницей Тамарой Кобяк — она потом стала ведущей актрисой Витебского театра. И муж у неё был театральным режиссёром в этом театре. Но со временем всё-таки потерялись: она уехала за границу.
— Неужели действительно не было никакой зависти?
— Один эпизод зависти у меня однажды всё-таки был. Нас на втором курсе пригласили в театр в сказку сыграть статичную роль ёлочек. Роль, казалось бы, совсем маленькая, — просто стоять на сцене в костюме. Но меня не позвали, а взяли двух других девушек. Вот им я тогда страшно завидовала. Себе я задавала один и тот же вопрос: «Ну, почему не я? Ну, почему?». Мне так хотелось быть на сцене и стоять там, пусть даже в костюме ёлочки!
— Кто из ваших однокурсников заметнее всего реализовался в профессии?
— Один мой однокурсник, Александр Харкевич, стал директором Витебского академического театра. Ещё одна однокурсница, Людмила Белякова, поучилась в Москве по театральной стезе. А затем уже преподавала сценическое движение в театральном институте в Минске. Оба они, как вы понимаете, актёрами не стали.
Всё решил один звонок
— Вы поступили работать в театр имени Щепкина в 1979 году. Почему вы в своё время выбрали именно Белгород?
Мы приехали, посмотрели город. Помню, своё первое впечатление вышли на вокзале, и он спросил нас: «Вам понравилось?». В тот момент я пожала плечами и подумала: обычный город. А он был в полном восторге, говорил: «Вы ещё ничего не видели». И со временем я действительно полюбила Белгород.
Сейчас даже не знаю, какой город я люблю больше — Белгород или Витебск. Витебск — это родина, корни. Там я родилась и жила до 22 лет. В Витебске до сих пор живут мои родственники, и я до сих пор чувствую, что это тоже родной для меня город. А Белгород — это уже моя взрослая жизнь, моя судьба.
— Трудно было влиться в белгородский театр?
— Нет, совсем не трудно. Я сразу вошла в коллектив и сразу получила центральную роль. В белгородском театре так заведено. Здесь всегда очень доверяют молодёжи: проверяют её не словами, а работой, прямо в деле. Смотрят — тянет человек или нет, что может, чего не может. Так что у меня никаких сложностей не было.
— Помните свой первый выход на белгородскую сцену? Какой была ваша первая роль и в каком спектакле?
— Конечно. Это был спектакль по пьесе Алексея Арбузова «Жестокие игры». Я играла Нелю — главную героиню. В нашем театре он шёл совсем недавно в повторе. Режиссёром был Владимир Васильевич Казначеев, в то время главный режиссёр театра.
Как отыскать общий язык с режиссёром?
— Есть ли у вас свой универсальный способ справляться с волнением перед выходом на сцену?
— Непосредственно перед выходом, наверное, нет. Волнение есть всегда. Это правда. Даже с большим опытом оно никуда не уходит. Но как только ты выходишь на сцену и произносишь несколько первых фраз, включаешься в работу. И уже не думаешь о зале, о том, как тебя воспринимают. Думаешь о задаче, которую поставил режиссёр, о партнёрах, о событии, в котором существуешь. Реакция идёт от тебя только на действия, которые с тобой происходят. После этого волнение отключается само собой.
— А перед тем, как занавес должен вот-вот должен подняться? Есть ли вообще такое понятие «предзанавесное волнение»?
— Да, это есть. И когда ты находишься на сцене, ты всё равно слышишь зрительный зал. Слышишь его реакцию и где-то отмечаешь про себя: вот похлопали, вот засмеялись.
— Как это волнение можно всё-таки победить?
— Для этого есть определённые специальные дыхательные упражнения. Но справляться с волнением можно только работой. Когда ты занят делом, тебе уже не до страха.
— Легко ли вам учить текст роли? Сколько времени у вас обычно уходит на то, чтобы её выучить? И есть ли у вас какие-то свои секреты, как ускорить этот процесс?
— Вы знаете в молодости мне это вообще ничего не стоило. Серьёзно вам говорю. Спектакль ведь репетируется почти месяц. Мы его готовим каждый день по четыре часа. И даже если ты занят вечером в спектакле, всё равно это четыре часа утром. Так мы и работаем над ним каждый день за вычетом выходных. И за это время подключаются разные виды памяти: зрительная, двигательная и другие. И когда твой текст ложится на действие, на обстоятельства, на партнёров, он как-то сам входит в голову.
Сейчас, конечно, уже сложнее в силу возраста. Иногда приходится просто брать и отдельно что-то учить.
— И сколько времени у вас на это обычно уходит?
— Точное время я назвать всё же не могу, потому что роли все разные, объём разный, подход разный. И когда ты получаешь роль, она сидит у тебя в голове. Чем бы сторонним ты не занимался в данный момент времени, ты просто ходишь и думаешь, делаешь что-то и думаешь, постоянно прокручивая раз за разом, как сделать то или иное действие.
— Но, ведь работаете ещё и над интонацией, над подачей?
— Это зависит и от образа, и от взаимоотношений с партнёром: как именно ты существуешь на сцене, с чем ты существуешь, с какими мыслями. Всё это ложится и на образ, и на текст, и на действия. Всё это вместе и составляет твоё существование на сцене.
— Бывает, что ваше видение роли расходится с режиссёрским?
— Знаете, иногда вступает. Но у нас есть негласное правило: либо ты убеждаешь режиссёра в своей точке зрения, либо принимаешь его точку зрения и стараешься её понять.
— И как? Вам удавалось убедить режиссёра?
— Это сложно. Если сказать по-простому существует негласный закон: слушаться режиссёра, потому что если каждый будет давать что-то своё и тянуть в свою сторону, то получится как в басне «Лебедь, рак и щука». А у режиссёра есть общее видение, есть чёткая определённая задача. Он ведёт спектакль целиком, словно нитку, на которую нанизывает как бусинки всех артистов.
— Режиссёр всегда прав?
— Нет, не всегда (смеётся). Всё зависит от режиссёра. Вот, например, в «Капитанской дочке» я играю мать Петруши Гринёва. В этом спектакле режиссёр настолько убедителен в своих задачах, что возникает ощущение, будто ты сам всё это придумал и сам всё решил. Тут режиссёр не при чём.
— То есть он заставляет вас поверить в это?
— Да, и таким образом раскрыться, вжиться в роль, а ты идёшь за ним. Но если пошёл не туда, он тебя тут же остановит, поправит и сделает так, как ему нужно. Это такой режиссёр, который прекрасно знает, чего он хочет добиться от артиста (речь идёт об Алексее Доронине — прим. Ф.). Это один тип режиссёра. А бывают режиссёры, они тоже встречались на моём жизненном пути, которые сами недостаточно уверены в собственной концепции и не очень чётко понимают, чего они хотят. Тогда спектакль может и не сложиться.
О том, что дорого, желанно и любимо
— Какая роль в вашем обширном портфолио является самой любимой и почему?
— Мне трудно назвать одну. Роли нужно любить абсолютно все! Иначе если ты не полюбишь роль, она просто не получится. Но если вспоминать, то были давние роли, которые я особенно любила раньше. Например, пани Юльясевич в «Морали пани Дульской». Это очень характерная, непростая дама. Причём, когда было распределение ролей, я сама тогда очень хотела играть служанку Ганку.
Получив роль, я спросила тогда режиссёра: «Ну, что же вы мне дали?» А режиссёр в ответ: «У меня Ганку может сыграть каждая, через одну. А вот Юльясевич у меня нет». И в итоге оказался прав.
У был спектакль, который мне нравился, — работа Астафьева «Лида, прости меня». Там героиня во время войны, она была медсестрой, испытала первую любовь.
Из недавних мне очень дорога роль бабушки в спектакле «Вечно живые», которую я сыграла в прошлом театральном сезоне. Там я провожаю внука на фронт. В этой ситуации нужно было поплакать, порыдать, попереживать. Это очень хорошая роль. Я с удовольствием играю её 1f40 ;и соответственно настраиваюсь на спектакль. Не просто «ха-ха, хи-хи». К ней нужно внутренне себя готовить.
— Есть ли роль, которую вы мечтаете сыграть?
— Сейчас уже нет. Никаких таких мечт не ставлю себе.
— А раньше?
— Раньше, конечно, хотелось многого. А из того, что сейчас идёт, то, что наглядно могу отметить, — спектакль «Любовь и голуби». В нём я хотела сыграть бабу Шуру. Ещё до распределения уже чувствовала: это моё. И получилось так, что играю её уже девять лет.
— Какие спектакли из обширного репертуара белгородского театра вам запомнились больше всего?
— Из последнего меня впечатлила «Катерина Измайлова». Ещё, конечно, «Мастер и Маргарита». Это спектакль из числа тех, где я сама не принимаю участия, но сидела и смотрела в зрительном зале. Ещё мне понравилась «Поминальная молитва». Есть спектакли, на которых просто отдыхаешь, которые смотрятся легко и с удовольствием, например, комедия «Слишком женатый таксист».
— А из тех, где сами играете?
— Из тех, в которых сама играю, мне очень нравятся «Капитанская дочка», «Вечно живые», «Любовь и голуби», «Ханума».
— Были ли в вашей карьере моменты, за которые вам было стыдно?
— Один раз. Был один случай, очень тяжёлый. Один партнёр вышел на сцену нетрезвым. Это было ужасно. У меня в том спектакле была главная роль, и я переживала это очень мучительно. После такого ещё долго не могла прийти в себя.
Как за годы меняется театр и что будет дальше?
— Насколько сильно театр изменился с тех пор, как вы пришли в него?
— Театр, конечно, изменился. В том числе и потому, что изменилось и время. Подходы к режиссуре, к пьесе, к визуальному решению спектакля стали другими.
— Он стал лучше, ярче, интереснее?
— Просто театр стал другим. Раньше было больше бытовых историй, я бы даже сказала, что более кухонных. Конечно, мы играли и классику. Например, в «Бешеных деньгах» я играла сначала Лидию, потом её маму. У нас так часто бывает, что спектакль, который был раньше, и в очередной раз повторяется в репертуаре, он по своему исполнению, по своему решению, оформлению, тем более костюмам, становится богаче.
— Получается, что театр, на ваш взгляд, изменился в лучшую сторону и в режиссуре, и с точки зрения актёрской игры?
— Нет, я не скажу, что тогда актёры были слабее. Просто в то время использовались другие приёмы более психологического свойства. Сейчас больше идут за внешними, яркими проявлениями в оформлении и визуальном ряду. Тогда тоже были очень сильные, глубокие артисты, такие как Ярцева, Черныш, Бондарук. Я работала с ними и хорошо это помню. Сейчас просто театр стал другим.
— А изменился ли массовый зритель за всё это время?
— Да, зритель очень изменился. Особенно это хорошо заметно по детям. Раньше у нас проводились школьные дни и игрались школьные спектакли. И они приходили в театр совершенно не за спектаклем. Они могли и шуметь, и галдеть, и даже пульками в артистов стрелять. Всё это было.
Постепенно зритель изменился. Сейчас дети приходят в театр совсем другими: с цветами в руках. Иногда даже сказку играешь — они, такие крохи, несут в руках тебе цветы, шоколадку или коробочку конфет. Конечно, это во многом заслуга родителей, которые приучают их к театру.
Взрослый зритель изменился тоже. Это видно хотя бы по самому желанию попасть в театр. Были времена, когда зрителя не хватало, билеты распространяли по профсоюзным организациям, а люди уже сами — хочу — иду, не хочу — не иду. А сейчас попасть на хороший спектакль не так просто.
— Что должно произойти, чтобы вы сказали себе: всё, моё служение театру закончено?
— Наверное, две вещи: Первая — это моя занятость. Если я увижу, что перестала быть занята в театре. И вторая — здоровье. Если оно начнёт меня серьёзно подводить, то тогда, наверное, скажу: «До свидания, театр». Пока я играю — значит, остаюсь в театре.
— Каким вы видите театр будущего?
— Честно говоря, я не задумывалась об этом. Театр уже сам по себе разный. Как говорит наш руководитель, театр должен быть как слоёный пирог: и классика, и комедия, и драма, и спектакли для школьников. Зритель ведь разный. Кому-то нужно прийти и подумать, кому-то — отдохнуть и посмеяться. Театр должен отзываться в людях по-разному.
Нужно воспитывать зрителя, чтобы у него что-то откликалось: и в душе, и в мыслях. Нужно говорить и о культуре поведения, и даже о том, как человек приходит в театр. Всё это тоже часть общего отношения к искусству.
Я, например, вожу в театр своего внука. На взрослые спектакли он ещё маленький, но детские уже все смотрит. Мы рассказываем ему и про театр, и про литературу. Это тоже воспитание.
— Что бы вы хотели пожелать белгородским любителям театра?
— Любите театр. Приходите в театр. Стремитесь сюда. Здесь вы всегда найдёте для себя что-то интересное и обязательно сделаете какое-нибудь для себя открытие сделаете, пусть маленькое, но своё.