Молитва русского патриота
Что движет людьми, которые идут защищать Родину? Где черпают силы те, кто теряет близких? Что такое сегодня — русская идея?
На эти вопросы даёт жёсткий и бескомпромиссный ответ философ и публицист Илья Александрович Игин. Его текст «Молитва русского патриота» — это отчаянный голос души, переплетённый с холодной яростью тех, кто стоит на передовой — в прямом и духовном смысле.
В этой молитве-манифесте звучит всё: боль потерь, ярость к врагу, вера в нашу правоту и готовность идти до конца. Это прямой разговор о том, что сейчас переживает страна.
Есть люди — вот они здесь, стоят рядом со мной, слева, справа, — есть люди, которые принимают для себя решение защищать самое святое и самое дорогое, что у нас есть: семью и Родину.
Владимир Владимирович Путин — президент РФ.
Великое противостояние, тихо созревавшее в тисках истории, вступило в свою решающую фазу. Коллективный Запад, объединив политическую волю и несметные финансовые ресурсы, открыто объявил Россию врагом, к войне с которым необходимо готовиться. Миллиарды долларов и евро, как стальной поток, — на подготовку к нашему сокрушению: на вооружение, на подрывные идеологии, на информационную войну, цель которой — расколоть и деморализовать нас изнутри. Перед лицом этой тотальной, безжалостной машины у нас нет права на рознь или сомнения. Настал час предельной ясности и несгибаемой воли. Мы должны верить — в правоту нашего пути и силу нашего духа. Мы должны молиться — о даровании нам мужества и мудрости предков. Но, превыше всего, мы должны действовать — а значит, сплотиться в единую, могучую российскую нацию, закалить её волю и с холодной решимостью готовиться принять бой за само наше право быть, дышать и помнить. Эта молитва — не просьба о милости, а клятва перед грядущими испытаниями.
***
Тихо. Так леденяще тихо, что слышно, как стекает воск и трещит фитиль свечи перед потемневшим от времени ликом Спаса. Пламя, как наше сердце, колотится в истеричном порыве, но не гаснет — так и вера, гонимая веками, не умирает, а лишь глубже уходит в плоть и кровь. Мы стоим перед незримым Создателем не в немой ярости смирения и шепчем слова, что рвутся криком из сердца. Слова, которые, обжигая, шепчут сейчас миллионы: в промерзших окопах, у скромных алтарей в сельских церквушках, в тревожной тишине городских квартир.
***
Господи, спаси и сохрани землю русскую. Эту землю, что пьёт не дождь, а слёзы матерей, что удобрена не навозом, а костями сыновей. Землю-мученицу. Каждая борозда на её лице — шрам от плуга или от гусениц. Каждая пядь её освящена немым подвигом её народа. Мы не избранные. Мы — оставшиеся. Выстоявшие, когда приходили с крестом и мечом, с «дранг нах остен» и демократией в наводке прицелов. Хотели растоптать нашу душу в грязь. Но душа эта оказалась той самой русской глиной, что, будучи затоптанной в землю, лишь крепчает, превращаясь в камень, в скалу, в нерушимый утёс.
И снова. Снова пришла пора. «Коллективный Запад» — эта безликая, бездушная машина, чей цинизм обёрнут в целлофан гуманизма. Она решила, что наши святыни — это старые пережитки, что наша память — это «искусственная пропаганда». Их «свобода» — это свобода стерильного эгоизма, право на поругание всего святого, на размен чести на комфорт. Они предлагают нам забыть. Забыть, кто мы. Предать самих себя, раствориться в их плоском, удобном мире. Но мы не можем. Мы — не можем.
Им не понять, что наша сила — в этой ране, что не заживает. В этой памяти, что жжёт, как незатушенный осколок в груди. Не понять им, почему мы цепляемся за поля, заросшие бурьяном, за полуразрушенные церкви, за песни, от которых сжимается горло. За то, чтобы быть собой в мире, который хочет, чтобы все были одинаковыми. И за это «право на память» они нас ненавидят. Ненавидят тихо, холодно, смертельно.
Вот и льётся снова кровь на чернозём. Специальная военная операция. Сухая строчка приказа. А за ней — море живого, человеческого страдания и подвига. Это не геополитика. Это — Голгофа целого поколения. Крестный путь, где каждый шаг по размороженной земле — это выбор между жизнью и совестью. И наши воины выбирают совесть.
Господи, прими души павших. Прими их всех. Мальчишку из Сибири, который так и не успел толком полюбить, но научился держать строй и закрывать собой брата. Седеющего командира, для которого это уже третья война, и он, кажется, выпил чашу страданий до дна, но снова ведёт своих ребят. Они пали не на поле славы. Они пали в грязи, в снегу, в пыли, под воющий свирепый ветер металла. Их последний вздох был не криком «ура!», а стоном, или именем матери, или молитвой. Их подвиг страшен в своей обыденности. Он в том, что они просто были там, когда нужно было быть. И легли, когда нужно было лечь. Чтобы мы тут могли дышать.
А живые… Господи, дай сил живым. Пареньку с завода, у которого от взрыва дрожат руки, и он прячет их, чтобы не видели товарищи. Старшине, что хоронит своих и пишет письма чужим матерям, находя немыслимые слова утешения. Санитарке, что по ночам кричит во сне, потому что её руки помнят вес истекающего кровью тела. Они — там, в аду, который мы не можем и вообразить. А мы — здесь. И наша тишина — предательство. Наше малодушие — грех. Наша память — единственная ценность, которой мы можем заплатить за их боль.
Скорбит российский народ. Слёзы катятся по щекам не стыдно, а яростно. Это слёзы не жалости, а бессильной ярости любви. Любви к Родине, что болит, как открытая рана. Которая сейчас — эта рана, разорванная снарядами. Мы — последняя линия окопов в войне за душу человеческую. Войне против мира, где всё — товар, включая правду и память. Мы держим этот страшный рубеж, потому что отступить некуда — за нами только могилы предков и будущее, которое мы не имеем права отдать.
И пусть они зовут нас варварами. Пусть душат санкциями, пытаются вычеркнуть из истории, смеются над нашей «отсталостью».
Они смеялись над нами, когда мы гибли в блокадном Ленинграде, когда стояли под Москвой, когда поднимали из руин страну. А когда мы победили — они тряслись в животном страхе. Но время прошло, и они забыли… Мы — как та свеча. Нас можно задуть, можно сломать, можно залить кровью. Но пока тлеет хоть одна искра в миллионной груди — мы будем разгораться снова. Потому что наша сила — в трагическом, неистребимом знании: есть вещи дороже жизни. Есть — Родина.
Свеча догорела. Тьма сгущается. Но в ней теперь — миллионы этих крошечных, непокорных огоньков. В окопах, в избах, в сердцах. Они горят — обжигающе, трагически, безнадёжно и победоносно.
Аминь. И слава Тебе, Господи, за эту страшную, святую долю. За то, что мы — русские. И за эту молитву сквозь слёзы, что есть наш последний, несломленный голос.
Илья Александрович Игин — член Российского союза писателей.