Эпидемии и народы
Около 900 г. н.э. способы адаптации людей к эпидемиям, возникшим благодаря появлению регулярных коммуникаций между разными цивилизованными сообществами Евразии, сложились в относительно стабильную модель. Иными словами, к тому времени люди приспособились к cхождению в одном месте различных инфекционных заболеваний, которые прежде развивались сами по себе в отдельных частях Евразии и Африки. По всей видимости, все значимые группы населения ойкумены соприкоснулись с какой-либо эпидемической инфекцией, распространяющейся от человека к человеку. Хотя во многих местах подобные болезни появлялись лишь время от времени, когда увеличение численности уязвимых возрастных групп оказывалось тем «бикфордовым шнуром», который воспламенял пожар эпидемий.
Существовали два системных фактора нестабильности. Одним из них был устойчивый и всё более масштабный рост населения на восточной и западной оконечностях Евразии, ставший следствием того, что незадолго до 900 г. китайцы и европейцы преодолели прежние эпидемиологические и технологические ограничители. В конечном счёте это резко изменило макробалансы Старого Света, приведя к тому, что сначала Китай, а затем и Западная Европа приобрели огромное влияние в военной, экономической и культурной сферах. Вторым источником системной нестабильности в балансе евразийского мира в 900–1200 гг. было развитие морских и наземных моделей коммуникации.
Важным событием, оказавшим далеко идущее влияние на формы существования макро- и микропаразитов, стала интенсификация перемещения сухопутных караванов по Азии, достигшая пика при монгольских империях, основателем которых был Чингисхан (1162–1227). На вершине своего могущества (1279–1350) эти империи охватывали весь Китай и почти всю Россию (где независимость сохранил только Новгород), а также Центральную Азию, Иран и Ирак. Сеть коммуникаций, включавшая почтовых курьеров, способных преодолевать сотню миль в день на протяжении недель, и не столь быстрые торговые караваны и армии, которые маршировали в разных направлениях на большие расстояния, связывала эти империи воедино до 1350-х гг., когда в Китае вспыхнуло восстание, приведшее к 1368 г. к полному изгнанию монголов с самой богатой из завоёванных ими территорий.
Однако ещё до этого восстания тысячи людей перемещались по разным евразийским маршрутам, о чём в письменных документах зачастую оставались лишь обрывочные сведения. Например, знаменитое описание путешествия Марко Поло появилось благодаря чистой случайности. Записать его рассказы счёл нужным его товарищ по заключению в генуэзской темнице – в противном случае о существовании Марко Поло не осталось бы вообще никаких свидетельств.
Множество людей путешествовали на очень большие расстояния, преодолевая культурные и эпидемиологические границы. При этом они освоили северный маршрут, который прежде не использовался настолько интенсивно. Античный Шёлковый путь между Китаем и Сирией пересекал пустыни Центральной Азии, пролегая от одного оазиса к другому. Теперь в дополнение к этому старому пути караваны, солдаты и почтовые гонцы передвигались по привольной степи, создав бескрайнюю по территории человеческую сеть, которая связывала монгольскую ставку в Каракоруме с Казанью и Астраханью на Волге, Каффой в Крыму, Ханбалыком (Пекином) в Китае и многочисленными караван-сараями между ними.
В последующие столетия некоторые из этих грызунов стали хронически инфицированными чумной палочкой (Pasteurella pestis). Их норы обеспечивали микроклимат, подходящий для выживания чумной бациллы круглый год, несмотря на суровые зимы Сибири и Маньчжурии. В результате животные и насекомые, обитавшие в таких норах, стали сложным сообществом, внутри которого инфекция чумы могла существовать сколь угодно долго.
Когда норные грызуны евразийских степей стали переносчиками чумы, неизвестно. Их роль в предоставлении укрытия для бубонной инфекции была установлена в 1914 г. международной группой эпидемиологов, направленной для изучения причин вспышки человеческой чумы в Маньчжурии. В свою очередь, это исследование было основано на работе, проведённой в Волго-Донском регионе России ещё в 1890-е гг., которая показала, что разносчиками чумы были различные виды норных грызунов. К тому моменту паттерн данной инфекции был хорошо знаком на протяжении столетий, а местные жители обрели навыки, которые предотвращали риск заражения и передавались из поколения в поколение. Однако из этого ещё не следовало, как предполагали российские учёные, что инфекция появилась в доисторические времена – совсем наоборот[1]. По моему мнению, именно монгольские перемещения по прежде изолированным маршрутам, по всей видимости, впервые доставили чумную палочку грызунам евразийской степи.
[…]
Чтобы понять, как в результате начатых монголами передвижений людей началось распространение чумной палочки в Евразии, необходимо сделать следующее предположение: до монгольских завоеваний чума была эндемичной инфекцией в одном или более природных очагов в рамках сообществ норных грызунов. В этих регионах человеческие популяции, видимо, выработали привычную модель поведения, которая минимизировала шанс заражения. Один из таких природных очагов, вероятно, находился на пограничной территории между Индией, Китаем и Бирмой у подножия Гималаев, а ещё один, возможно, существовал в районе Великих Африканских озёр. Однако евразийские степи, простиравшиеся от Маньчжурии до Украины, наверняка ещё не являлись очагом чумы.
Это становится очевидно при сравнении истории чумы после её первого опустошительного появления в Европе в эпоху Юстиниана с событиями после 1346 г. – года пришествия Чёрной смерти. В первом случае чума фактически полностью пропала из Европы – последнее её упоминание в христианских источниках датировано 767 годом[2]. Арабские источники также не упоминают чуму по меньшей мере в течение 150 лет до 1340-х годов[3]. Поэтому можно предположить, что после ряда случайных перемещений от одного крупного города Средиземноморского региона к другому цепочка инфекции, объединявшая крыс, блох и людей, разорвалась, поскольку чумной палочке не удалось отыскать экологическую нишу, где она могла бы пребывать долгое время.
Напротив, начиная с 1346 г. чума оставалась хроническим явлением в Европе и на Ближнем Востоке вплоть до нашего времени[4]. И даже после того, как в XVII веке чума пресеклась в Северо-Западной Европе, Восточная Европа продолжала страдать от неё. Отчёты консулов позволяют довольно точно реконструировать историю чумы в оживлённом порту Смирны в Малой Азии в XVIII веке. Очевидно, что болезнь приходила вместе с караванами из внутренних районов (то есть с Анатолийского нагорья или степных территорий за его пределами) и распространялась морем из Смирны в другие порты. О том, что инфекция оставалась серьёзной проблемой, можно судить по такому факту: в промежутке между 1713 и 1792 гг. чума в Смирне полностью отсутствовала лишь двадцать лет, а в ходе девяти вспышек эпидемии уровень смертности доходил до 35% совокупного населения города[5].
Этот контраст между постоянно повторяющимся европейским опытом чумы после 1346 г. и явным отсутствием этой инфекции на территории Европы на протяжении более пяти с половиной столетий до 1346 г., свидетельствует о неких кардинальных событиях, благодаря которым подверженность Европы чуме усилилась. Известно, какие благоприятные возможности для расширения радиуса действия чумной бациллы предоставляли пароходы XIX века. Исходя из этого, кажется вероятным, что в XIV столетии чумная палочка вела себя аналогичным образом, впервые проникнув в популяции грызунов евразийской степи и тем самым дав начало эндемическим инфекционным заболеваниям, которые медики в 1920-х гг. обнаружили у норных грызунов в Маньчжурии и на Украине.
Несложно обнаружить и те обстоятельства, которые позволили чуме перенестись из её прежнего эндемического очага у подножий Гималаев в северные степи Евразии. Во второй половине XIII века (начиная с 1252–1253 гг.) монгольская конница проникла в Юньнань и Бирму, вступив в те регионы, где и сегодня дикие грызуны являются носителями чумной бациллы и где эта инфекция, вероятно, существовала за много столетий до появления монголов. Точно так же, как в 1855 г. непривычные для этого региона военные операции позволили чумной палочке пересечь бирманскую реку Салуин и начать путешествие по всему свету на протяжении XIX века, в XIII веке монгольские завоеватели, скорее всего, пренебрегали местными правилами и обычаями, призванными оградить человеческие сообщества от бубонной инфекции. Поэтому монголы, подобно китайским охотникам на сурков в XII веке, вероятно, заразились сами и способствовали необратимому прорыву чумы за пределы её прежнего географического ареала.
Превосходная скорость, которой обладали конные всадники, означала, что инфекция в XIII веке была способна расширять диапазон действия точно так же, как это происходило позднее, в XIX и ХХ столетиях. Инфицированные крысы и блохи могли – по меньшей мере время от времени – перемещаться в седельных мешках, набитых зерном или какой-то другой снедью. Стремительность, с которой передвигались монгольские войска, означала, что реки и подобные им барьеры распространения инфекции теперь можно было пересекать столь же быстро, как позднее – океаны. Поэтому не требуется особенного полёта фантазии, чтобы представить себе, как через какое-то время после 1252 г., когда монголы впервые вторглись в Юньнань и Бирму, чумная бацилла была доставлена ими популяциям грызунов в их родных степях и тем самым дала начало хронической модели инфекции, которую медицинские исследования обнаружили в Маньчжурии уже в наше время.
Конечно, мы не можем установить в точности, когда и как произошло это географическое перемещение – точно так же, как нельзя описать и точные пути, по которым бубонная инфекция добралась до диких грызунов Калифорнии или Аргентины. Исходя из аналогии между событиями XIX и XII столетий, можно предположить, что заражение «подземных городов» степных грызунов началось вскоре после того, как монгольские завоеватели в середине XIII века впервые сформировали цепочку перемещения всадников между Юньнанью-Бирмой и Монголией. Конечно, заражение Монголии не было эквивалентно заражению всей евразийской степи. На это требовалось время, поэтому весьма вероятно, что в течение почти ста лет чумная палочка перемещалась от одного сообщества грызунов к другому по евразийским степям точно так же, как это было в Северной Америке после 1900 года.
Одна из гипотез заключается в том, что вскоре после 1253 г., когда монгольские армии вернулись после набега на Юньнань и Бирму, чума вторглась в сообщества диких грызунов в Монголии и стала там эндемичным явлением. В последующие годы инфекция начала распространяться на запад по степи, чему, возможно, способствовали перемещения людей, поскольку заражённые крысы, блохи и люди переносили бациллу к новым сообществам грызунов. Далее, незадолго до 1346 г., масштаб эндемического заражения грызунов, вероятно, стал достигать своих естественных пределов[6].
Однако в целом эта реконструкция развития событий выглядит неправдоподобной. Проблема в том, что в китайских источниках ничего необычного не регистрируется вплоть до 1331 г., когда эпидемия в провинции Хэбэй, как утверждается, погубила девять десятых её населения. Только в 1353–1354 гг. имеющиеся записи сообщают о ещё большем распространении бедствия. В эти годы эпидемия поразила восемь далеко находящихся друг от друга провинций Китая, причём хронисты сообщают, что умерло до «двух третей населения». Даже если допустить, что в ведении записей были перерывы, вызванные локальными беспорядками и распадом рутинных административных процедур в ходе продолжительного завоевания Китая монголами (1209–1368), трудно поверить, что действительно масштабная гибель людей от болезни осталась бы без внимания составителей древних хроник, чьи списки бедствий являются единственным доступным источником информации о китайских эпидемиях.
Возможно, когда-нибудь тщательное изучение всех сохранившихся китайских текстов – а их объём исключительно велик, прольёт больше света на этот вопрос. Но пока подобные исследования не проведены, полагаю, необходимо допустить, что чума, вспышка которой погубила столько людей в Европе в 1346 г., появилась в Китае не ранее 1331 года. И если это так, то сложно поверить, что чумная палочка нашла своё новое пристанище в степных норах ещё в 1250-х годах. В таком случае встреча Китая с чумой состоялась бы задолго до 1331 г., так что огромные китайские города и великолепный двор Хубилай-хана (правившего в 1271–1294 гг.) едва ли могли бы процветать так, как нам об этом сообщил Марко Поло.
После 1331 г., а в особенности после 1353 г. Китай вступил в катастрофический период своей истории. Чума совпала с гражданской войной, когда недовольство монгольским владычеством вылилось в восстание, свержение чужеземных правителей и основание в 1368 г. новой династии Мин. Сочетание войны и чумы было сокрушительным для населения Китая. Наиболее достоверные оценки показывают, что оно сократилось с 123 млн человек в (приблизительно) 1200 г., перед началом монгольского вторжения, до 65 млн в 1393 г., поколение спустя после окончательного изгнания монголов[7]. Столь масштабное падение численности населения трудно объяснить жестокостью монголов. В двукратном сокращении числа китайцев определённо сыграла большую роль эпидемия, бубонная чума, которая сравнительно часто возвращалась после своих первых вспышек. В Европе, несомненно, она также является самым подходящим кандидатом на эту роль.
Наиболее вероятно, что между 1331 и 1346 гг. чума распространялась по Азии и Восточной Европе от одного караван-сарая к другому, а уже оттуда в близлежащие крупные города, одновременно попадая в подземные «города» степных грызунов. В надземных сообществах, объединявших человека, крысу и блоху, чумная палочка оставалась незваным и смертоносным гостем, который не мог закрепиться там навсегда, поскольку вызывал у своих носителей иммунные реакции и высокий уровень смертности. Но в степи среди норных грызунов бацилла нашла постоянное обиталище точно так же, как это произойдёт в аналогичных сообществах грызунов в Северной Америке, Южной Африке[8] и Южной Америке в наши дни.
Однако эпидемиологические сдвиги в евразийской степи были не единственным фактором европейской катастрофы. Для того, чтобы Чёрная смерть смогла нанести удар, потребовались бы ещё два условия. Во-первых, по всему европейскому континенту должны были распространиться популяции чёрных крыс с паразитами, способными заражать людей бубонной чумой. Во-вторых, Средиземноморье и Северную Европу должна была связать сеть морских маршрутов, благодаря которой заражённые крысы и блохи доставлялись во все порты на континенте. Распространение чёрных крыс в Северной Европе было результатом установления морских контактов между Средиземноморьем и северной частью континента. Начало этому было положено в 1291 г., когда некий генуэзский адмирал разгромил марокканский флот, который препятствовал свободному проходу через Гибралтарский пролив, и тем самым открыл его для христианских кораблей[9].
Совершенствование конструкции кораблей в XIII веке сделало навигацию круглогодичной и пересечение бурной Атлантики стало достаточно безопасным даже в зимние месяцы. При этом корабли, постоянно находящиеся на плаву, стали для крыс более безопасным средством перемещения на дальние расстояния. Их популяции могли распространяться далеко за пределы Средиземноморья, где они, похоже, преобладали во времена Юстиниана.
Наконец, во многих частях Северо-Западной Европы к XIV веку произошло нечто вроде насыщения [экологической ниши] людьми. Тот великий подъём на европейских фронтирах, который начался около 900 г., приводил к такому распространению земель сельскохозяйственного назначения, что на поверхности земли остались лишь редкие леса – по крайней мере так было в наиболее плотно заселённых регионах. Поскольку леса были жизненно важным источником топлива и строительных материалов, их возрастающая нехватка создавала тяжёлые проблемы для человеческих поселений. В Тоскане несоответствие между растущим крестьянским населением и подходящими для сельского хозяйства землями, видимо, возникло ещё раньше, так что депопуляция там началась за целое столетие до вспышки Чёрной смерти[10]. Помимо этого, в XIV веке начался «малый ледниковый период», всё чаще случались неурожаи и другие неурядицы, особенно в северных регионах[11].
Все эти обстоятельства сошлись воедино в середине XIV века, создав основу для появления чумной эпидемии. В 1346 г. в войсках монгольского хана, который осадил крупный торговый город Каффа в Крыму, начался мор. Вскоре инфекция появилась в самой Каффе, откуда распространилась на кораблях по Средиземноморью, а затем в Северной и Западной Европе.
Первоначальный шок 1346–1350 гг. был чудовищным, но уровень смертности значительно варьировался. Некоторые мелкие общины полностью вымерли, другие – например, Милан, – похоже, совершенно избежали болезни. Летальность чумы также могла усиливаться из-за того, что её разносили не только блохи, но она передавалась и от человека к человеку воздушно-капельным путём[12]. В Маньчжурии в 1921 г. инфекционное поражение лёгких подобным способом давало стопроцентный летальный исход – это был первый случай, когда современные медики могли наблюдать распространение чумы таким образом. Можно предположить, что и в Европе XIV века свирепствовала именно лёгочная форма чумы.
Но вне зависимости от того, какая разновидность чумы поразила европейцев XIV века, смертность оставалась очень высокой. В недавнее время уровень смертности среди заболевших бубонной чумой, передающейся через укусы блох, варьировался от 30 и 90%. Следует понимать, что до того, как антибиотики в 1943 г. низвели эту болезнь до тривиального случая, средняя смертность среди заболевших сохранялась на уровне 60–70%, вопреки всем современным мерам медицинского ухода[13].
Несмотря на столь высокий уровень вирулентности, связанность средневековой Европы была не настолько плотной, чтобы под угрозой находился каждый, хотя потерявший курс корабль и заражённая популяция крыс могли доставить чуму даже в далёкую Гренландию[14] и другие удалённые от центральной части Европы земли. Наиболее точные общие оценки показывают, что в Европе в 1346–1350 гг. от чумы умерла примерно треть населения. Данная цифра основана на экстраполяции на весь континент уровня смертности на Британских островах, где во время первого пришествия чумы погибло от 20 до 45% населения[15]. В Северной Италии и на побережье Французского Средиземноморья потери, вероятно, были выше, в Богемии и Польше гораздо меньше,[16] а для России и Балкан никаких оценок даже не предпринималось[17].
Когда болезнь возвращалась туда, где она бушевала раньше, те, кто выздоровел во время предыдущего удара, конечно, оставались к ней невосприимчивы, поэтому смертность имела тенденцию к концентрации среди тех, кто родился уже после предыдущего чумного года.
Но на большей части Европы даже потеря как минимум четверти населения поначалу не привела к отрицательным долгосрочным последствиям – напротив, высокое демографическое давление перед 1346 г. на доступные ресурсы предполагало, что желающих занять освободившиеся места будет предостаточно. Вероятно, имела место нехватка людей только на позициях, требовавших относительно высокой квалификации, – например, управляющих поместьями или учителей латыни. Однако повторяющиеся вспышки чумы в 1360-х и 1370-х гг. изменили ситуацию. Нехватка рабочей силы стала ощущаться в сельском хозяйстве и других областях применения неквалифицированного труда; социально-экономическая пирамида в разных частях Европы изменилась по-разному, и мрачная атмосфера, царящая в обществе, стала столь же хронической и неизбежной, как и сама чума. Одним словом, Европа вступала в новую эпоху, которая предполагала гораздо большее разнообразие, чем прежде, поскольку реакции и способы адаптации в разных частях континента шли по различающимся траекториям, но всё же везде они отличались и от моделей, которые преобладали до 1346 года[18].
[…]
Впрочем, одновременно с этим биологическим процессом шёл и процесс культурный, в ходе которого люди (а возможно, и крысы) узнавали, как минимизировать риск инфекции. Сама идея карантина присутствовала уже в 1346 г. – она опиралась на те библейские фрагменты, которые предписывали изгонять прокажённых. Сорокадневный карантин фактически стал стандартной мерой. Но поскольку до конца XIX века никто не знал о том, какую роль в распространении чумы играли блохи и крысы, карантинные меры не всегда были эффективны. Тем не менее, поскольку делать хоть что-то было психологически более предпочтительно, чем впадать в апатию и отчаяние, карантинные правила стали институализироваться – например, в Венеции (1348) и в Рагузе (Дубровнике) (1377). Пример этих двух торговых портов на Адриатике был в дальнейшем широко воспроизведён повсюду в Средиземноморье[19].
Требование, чтобы каждый корабль, прибывающий из мест, где имелось подозрение на чуму, становился на якорь в изолированном месте и оставался там сорок дней без общения с землёй, не всегда реализовывалось на практике, и даже когда это происходило, крысы и блохи могли попасть на берег, в то время как люди были лишены такой возможности. И всё же во многих случаях подобные меры предосторожности должны были сдерживать распространение чумы – если изоляцию удавалось обеспечить, сорока дней было вполне достаточно, чтобы цепочка инфекции выгорела дотла среди любой корабельной команды. Поэтому карантинные правила, которые в XVI веке стали всеобщими в портах христианской части Средиземноморья, были вполне убедительными.
Но чума просачивалась и через эти барьеры, оставаясь важным демографическим фактором во всех частях Европы в конце Средневековья и в начале Нового времени. Вспышки чумы были достаточно частыми, чтобы карантинные администрации всех крупных портов функционировали вплоть до XIX века, когда появление новых представлений об инфекционных болезнях привело к ослаблению старых правил[20]. Последняя значимая эпидемия чумы в западной части Средиземноморья произошла в 1720–1721 гг. в Марселе и его окрестностях, однако до XVII века спорадические появления чумы, уносившие за один год вплоть до трети или половины населения того или иного крупного города, были обычным явлением[21]. Например, венецианская статистика, которая ко второй половине XVI века стала вполне надёжной, показывает, что в 1575–1577 гг., а затем в 1630–1631 гг. от чумы умерла треть или больше населения города[22].