«Люди привыкли к политзаключенным-детям. Возможно, привыкнут к расстрелам». В России все больше подростков садятся по политическим статьям — почему это ненормально

— Какие российские тенденции отражает то, что среди политзаключенных теперь есть и подростки?

— Думаю, это такой сигнал власти — не будет сострадания, прощения и гуманности, если вы, негодяи, стали предателями.

Сейчас не нужно устраивать массовые репрессии уровня 1937 года. У всех есть интернет, россияне читают новости и пугаются. Поэтому, чтобы напугать 100 млн человек, достаточно взять десять врачей, десять учителей, десять женщин, десять несовершеннолетних, десять транслюдей, десять водителей и показать обществу: если вы будете, например, донатить не туда, закончите, как ваши коллеги.

Власть, заключая детей и всех остальных, показывает, что ей все равно — взрослый ты или маленький, мужчина или женщина. Если ты враг, ты будешь сидеть в тюрьме.

— Почему дети-политзаключенные — это ненормально с точки зрения права?

— Заключая под стражу детей, государство расписывается, что не смогло их воспитать, а смогло лишь арестовать. Но в текущей ситуации государство таким образом фиксирует несостоятельность своей пропаганды в духе «Уроков о важном» и наличие существенного числа подростков, на которых все это не подействовало.

Разумеется, проблема детей должна волновать здоровое общество, обладающее эмпатией. Российским властям и пропаганде становится все легче нормализовывать ненормальное. Люди привыкли к политзаключенным-женщинам и старикам, теперь привыкают и к политзаключенным детям. Возможно, привыкнут и к расстрелам.

При этом здоровая часть общества не имеет возможности противостоять происходящему. Например, статья об оправдании терроризма, 205.2 УК РФ, уже применялась и может в дальнейшем активно применяться к тем, кто выражает поддержку людям, обвиненным по террористическим статьям.

— Сколько в России подростков, сидящих по политическим делам?

— Сложно назвать конкретную цифру. Во-первых, потому что подростки быстро растут: сегодня они несовершеннолетние, а завтра им уже исполнилось 18 лет. Во-вторых, не все случаи могут попадать в нашу базу — мы с коллегами мониторим новости, нам пишут родственники преследуемых, но у нас не хватает ресурсов зафиксировать все случаи, какие-то мы могли упустить.

Сейчас в нашей базе 291 человек, про которых мы встречали какие-то упоминания, из них 15 девочек. Уже на основе списка мы выясняем, у кого из подростков в деле присутствует политический мотив, затем — кого можно признать политзаключенным. Политзаключенных у нас шесть человек. В делах еще 50 несовершеннолетних мы видим политическую мотивацию преследования.

Политзаключенными мы признаем тех, кто соответствует критериям — в особенности это те люди, кто не совершал насильственных действий, не готовился и не призывал к ним.

— Как начинаются уголовные дела в отношении подростков — это мошеннические схемы, провокация со стороны силовиков?

— Дела начинаются совершенно по-разному. Это и мониторинг соцсетей, потому что у подростков есть свое мнение, и они пишут его в соцсетях, и провокация ФСБ, и доносы. Никакие формы не исключены.

— Суд воспринимает подростка как жертву манипуляций или как сознательного субъекта?

— Всегда как сознательного субъекта. Даже если подросток говорит, что ему голоса в голове сказали что-то сделать, все равно его поступки суд считывает как действия с прямым умыслом. Это происходит даже в тех случаях, когда очевидно, что подростки или взрослые действовали под влиянием мошенников.

 — Сколько в среднем лет заключения получают подростки и по каким статьям их судят?

— В среднем несовершеннолетним дают шесть лет. Самые распространенные статьи, по которым суды привлекли несовершеннолетних к ответственности, — это призывы к терроризму — 76 человек (​​ч. 2 ст. 205 УК РФ), причастность к диверсии в отягченной форме — 59 человек (ч. 2 ст. 281 УК РФ), исполнение диверсий — 29 человек (ч. 2 ст. 281 УК РФ через ч. 1 ст. 33).

— Чем отличается положение подростков-политзаключенных от взрослых-политзеков?

— По общей сумме бедствия — ничем. По условиям — подростки сидят в основном в “красных” колониях, где ситуацию контролирует администрация, поэтому криминальная субкультура давит на них в меньшей степени, чем на взрослых.

Обычно совершеннолетние арестанты находятся в ситуации, когда с одной стороны от них что-то вымогает администрация, а с другой — “черная масть”. И все пребывание взрослых мужчин в тюрьме — это лавирование между ними. У подростков этого меньше.

Но сами подростки более жестокие, чем взрослые — они больше травят тех, кто не похож на них. В этом плане людям, которым интересна учеба, политика, будет сложнее находиться в таком коллективе.

— Нет разве такого, что руководство воспитательных колоний может настраивать против подростков, которые сидят по политически мотивированным делам, других несовершеннолетних арестантов?

— А зачем руководству это делать? Руководство заинтересовано, чтобы у него никаких проблем с несовершеннолетними не было. Особенно, если речь идет о тех, за кем следят правозащитники и журналисты.

Другое дело, что если сверху будет указ усложнить жизнь человеку, то его руководство колонии исполнит. Сейчас мы видим, что началась практика возбуждения второго уголовного дела против осужденного, который уже находится в колонии — сокамерники и сотрудники свидетельствуют против. Это заказ сверху. Эта практика характерна как для взрослых политзаключенных, так и для подростков.

— Зачем возбуждать второе уголовное дело в отношении уже сидящего человека?

— Об этом гадают все. Я думаю, это встречное движение. На конкретных людей есть заказ сверху. В первую очередь этот заказ есть на тех, кто не признал свою вину.

На политзаключенных, которые не признали вину, давит администрация — заставляет сниматься в пропагандистском фильме, давать признательные показания.

Местные оперативники, которым надо делать свою отчетность, видят, что на человека давят, значит, можно сделать план по разоблачению нового экстремистского преступления и получить премию или повышение.

— Кто осуществляет заказ сверху?

— Все идет из центрального аппарата ФСИН, а вот кто туда этот заказ отправляет — неизвестно.

— Можем ли мы сказать, что в России уже сформировалась группа подростков-политзаключенных?

— Я считаю, что когда один политзаключенный встречает в камере другого политзаключенного, тогда можно говорить о частоте политзаключенных в России. Мы знаем, что в одной детской колонии сейчас сидят Арсений Турбин (военный суд Москвы приговорил подростка к пяти годам лишения свободы в 2024 году якобы за участие в деятельности легиона «Свобода России»*, который российские власти считают террористической организацией. Арсению на момент вынесения приговора было 15 лет — прим. ред.) и Артемий Доронин (в 2024 году подросток получил четыре года лишения свободы за попытку поджечь релейный шкаф на железной дороге — прим. ред.). Не знаю, позволяет ли это говорить, что формируется группа подростков-политзаключенных, но могу сказать, что это становится значимым числом в арестантской статистике.

— Как то, что сейчас в РФ увеличивается количество политзаключенных-подростков, может отразиться на российском обществе в будущем?

— Через шесть-семь лет на волю выйдут молодые люди, чье взросление и становление прошло в колониях, где они каждый день видели ложь, показуху и несправедливость, кто-то сталкивался с насилием. Конечно же, длительные сроки в таких условиях не соответствуют целям наказания, предусмотренным УК РФ. При этом все эти подростки будут хранить и пестовать в душе обиду за то, что произошло.

Впрочем, я не могу знать, насколько эти сломанные судьбы будут значимы в контексте тысяч людей, которые будут возвращаться с войны тоже с тяжелейшим багажом проблем и ментальных расстройств.