Культура и эмоции: насколько индивидуальным является то, как мы чувствуем?
В смутные времена трудно обрести спокойствие. Личное пространство подвергается нападкам со стороны общественного мнения, во многих местах довольно грубо. Эмоции, формирующие общественное мнение, и мнения миллионов людей умещаются на экране одного устройства, которое мы все время держим в руках. Многие все чаще стремятся отделить личное пространство от мира. И поэтому возникает вопрос: кто я, кто испытывает коллективные эмоции, которые приводят к безумию целые массы людей? Иными словами: кто я, когда мне не все равно? Возьмем, к примеру, негодование. Это твердая валюта во всем политическом спектре: какая часть личности испытывает негодование по поводу определенного набора социальных и политических вопросов? Кто это «я», которое говорит от имени самоуверенного «мы»?
Это выражение постоянной адаптации к меняющейся среде, в которой мы находимся, те эмоции, что мы испытываем, информируют отдельных людей и группы о мире. Эмоции — включая социальные, политические и моральные, такие как восхищение, возмущение или зависть — это так же способ оценки поступающих данных и стимулов, богатых информацией и присущих когнитивным процессам. Но индивидуальная эмоция отличается от коллективной. Последняя возникает внутри группы, в ответ на общественные события и как результат групповых норм. Вопрос о том, в какой момент одно становится другим, может быть сродни древнему парадоксу кучи, вопросу о том, в какой момент песчинки превращаются в кучу. Кажется, что коллективные эмоции на первый взгляд живут отдельной жизнью от людей, которые их испытывают, независимо от того, является ли эта коллективность физической или виртуальной.
Этот вопрос занимал центральное место в дебатах конца XIX — начала XX века, времени, во многом похожего на наше, когда экономические трудности, социальные страхи и новая, сенсационная пресса разжигали популистские настроения. История идей, как всегда, помогает взглянуть на наше время в перспективе. Французский эрудит, антрополог, социолог и психолог Гюстав Лебон (1841–1931) писал в известной работе 1985 года «Психология народов и масс»: «Коллективные действия и эмоции объединяются точно так же, как клетки, составляющие живой организм, при воссоединении образуют новое существо, которое проявляет характеристики, сильно отличающиеся от тех, которыми обладает каждая из клеток по отдельности». Он добавляет: «Существуют определенные идеи и чувства, которые не возникают или не преобразуются в действия, за исключением случаев, когда отдельные люди образуют толпу».
Лебон выделил «психологический закон ментального единства толпы», утверждая, что они обладают «своего рода коллективным разумом, который заставляет их чувствовать, думать и действовать совершенно иначе, чем каждый отдельный человек чувствовал бы, думал и действовал, находясь в изоляции». Психологически толпа становится единым коллективным разумом, движимым пагубным «заражением» эмоций, которое распространялось за счет разума. Ле Бон называл «законы бессознательного» «силой, до сих пор неизвестной», но чья роль в обществе была значительной, и считал толпу восприимчивой к гипнозу со стороны лидера, который подчинял волю, чувства и мысли.
Противоположные взгляды высказывал один из основателей социологии Эмиль Дюркгейм, который считал, что социальные структуры отделены от индивидуумов и что группа может быть силой добра. Когда мы объединяемся в группу в рамках общего ритуала, внимание синхронизируется. В книге 1912 года «Элементарные формы религиозной жизни» Дюркгейм назвал возникающие сильные эмоции «коллективным возбуждением», эмоционально насыщенным состоянием, принадлежащим коллективу и усиливающим сплоченность и солидарность группы. Это коллективное возбуждение изучали когнитивный нейробиолог Жюли Грезес, философ Элизабет Пашери и их коллеги, которые показали: «совместное внимание и эмоциональная интенсивность предсказывают социальную связь между незнакомыми людьми». Также они отмечали: «Возникновение просоциальных установок между незнакомцами связано с изменениями в физиологии вследствие возникновения положительных и отрицательных эмоций».
Иными словами, сплоченность в группе может быть благом. Коллективные эмоции могут быть одинаково позитивными и негативными. Эту точку зрения разделял социолог Габриэль Тард (1843-1904), для которого народ формирует общество, порождая позитивные коллективные действия. Ядро общества формируют явления имитации и контримитации, что обеспечивает его сплоченность, открытия и инновации, подобно тому, как привычки лежат в основе повседневной жизни отдельных людей, утверждал Тард в работе 1890 года «Законы подражания», которая предшествовала и оказала влияние на книгу Лебона. В более поздней работе 1901 года «Мнение и толпа» Тард утверждал, что «толпа» — это гетерогенная группа людей, которая может веселиться или быть жестокой, но распадается с географическим расстоянием. В этом ее отличие от «общественности», рассредоточенного коллектива единомышленников с общими культурными ориентирами, который исторически возник с появлением книгопечатания и утвердился в современную эпоху с появлением газет. Сегодняшние пользователи социальных сетей представляют собой не новую толпу, а скорее новый тип общественности.
Зигмунд Фрейд также не обошел стороной этот вопрос. В работе 1921 года «Психология масс и анализ человеческого Я» он подробно и критически анализировал взгляды Лебона. Обращение Лебона к гипнозу и «бессознательному» предшествовало взглядам Фрейда, который уважал его, но также упрекал за то, что тот не описал психологические механизмы, объединяющие индивидов в группе и наделяющие лидера привлекательным престижем, или лежащие в основе самого «заражения». Фрейд считал, что существует целостная связь между индивидуальной и социальной психикой: «С самого начала индивидуальная психология одновременно является и социальной психологией». Таким образом, в группе, вместо того чтобы растворяться, как утверждал Лебон, «индивид оказывается в условиях, позволяющих ему сбросить подавленные инстинкты своего бессознательного», то есть «ид» освобождается от «суперэго». Заражение — это форма того, что Фрейд называл внушаемостью, подобна тому, что происходит под гипнозом. Это порождает стремление отождествить себя с выдающимся лидером и, следовательно, подражать ему.
Фрейд предложил причинно-следственную, психологическую модель, которая помогает понять природу виртуальной толпы, вторгающейся в частную жизнь. Это модель, в которой индивидуальные психодинамические механизмы также действуют в коллективной среде. Но Фрейд не рассматривал, как «я» и мир, частное и публичное, индивидуальное и коллективное динамически взаимодействуют друг с другом. Как отмечает философ Амия Шринивасан в работе 2025 года «The Impossible Patient», психоанализ Фрейда «индивидуалистичен не только на уровне практики… но и в теоретической направленности на внутреннюю жизнь пациента». Тем не менее частная жизнь всегда была подвержена влиянию политических, экономических и социальных условий. Даже в биологическом плане нет субъекта без коллективного окружения и нет «я» без других. Мы по природе интерсубъективны: субъекты постольку, поскольку мы обязательно связаны друг с другом в том, что нейробиолог Витторио Галлезе назвал «воплощенной симуляцией», в рамках которой мы проецируем состояния, движения и эмоции других на свои собственные. Понятие интерсубъективности, впервые сформулированное в 1910-х годах основателем феноменологии Эдмундом Гуссерлем и его ученицей Эдит Штайн, за последние десятилетия стало центральным в социальной нейробиологии, психологии, антропологии и социологии. Оно связано с концепцией воплощенного познания, согласно которой мозг, тело и мир динамически взаимосвязаны. Наша субъективность, начиная с рождения, формируется во взаимоотношениях с другими людьми, с которыми мы разделяем окружающую среду.
И хотя мы испытываем эмоции внутри, они всегда связаны с чем-то в мире, включая нас самих: частной жизнью, общественным положением дел или произведением искусства (само искусство, как я полагаю, — это интимный процесс, ставший публичным благодаря коллективно разработанным формам и исторически обусловленным способам выражения). То, что мы чувствуем, также происходит между субъектами, разделяющими общую атмосферу. Индивидуальное и коллективное измерения подпитывают друг друга. Приватность на самом деле не синоним единственности. Сам разум, как предполагали Хьюго Мерсье и Дэн Спербер в книге 2017 года «Загадка разума» (The Enigma of Reason), возможно, развивался посредством и ради социально обусловленной аргументации и убеждения, а не как средство достижения истины. Социальные науки опираются на совокупности индивидов, предоставляющие значимые социальные и психологические данные о коллективах. Когда мы общаемся, в интимной обстановке или публично, идеи, мысли и эмоции сливаются, индивидуальность умножается. Сидя среди сотен людей в концертном зале или театре, мы участвуем в коллективно переживаемом опыте. Когда мы читаем романы, то погружаемся в миры, воображаемые другими, для других и через других. Каждый из нас формируется коллективом и, в свою очередь, формирует его, выступая в роли сотворцов общих миров, а не пассивных получателей внешней реальности.
Аналогично, индивидуальность частично формируется коллективом и политикой, а также сама формирует их. Политика воплощается в том, что мы чувствуем и, в свою очередь, политика формирует то, как мы ощущаем себя внутри общности. Сегодня политика особенно «интуитивна», как выразился психолог Манос Цакирис. Она всегда была связана с эмоциональными состояниями. Но влияние обостренных социальных и политических кризисов сейчас сильнее: наши физиологические ощущения окрашивают политические взгляды, которые затем усиливаются в социальных сетях. Это работает одновременно на уровне каждого отдельного человека и на коллективном уровне, образуя интенсивную петлю обратной связи: коллективные факторы стресса и личности многократно усиливают друг друга.
Итак, снова встает вопрос: «Кто я, когда меня что-то волнует?», и возможно ли, что я поглощен, как считал Лебон, чувствами толпы? Для психолога Лизы Фельдман Барретт индивидуальные эмоции, от базовых, таких как страх, отвращение или гнев, до когнитивных, вторичных, не универсальны, а конструируются и предсказываются мозгом на основе чувств и прошлого опыта, при этом свою роль играют факторы окружающей среды и генетические факторы. Именно так они классифицируются, познаются, в конечном итоге получают название. И, следовательно, именно так они сознательно переживаются. В этих аргументах есть противоречия. Но они затрагивают многоуровневую обусловленность, относящуюся к индивидуальной биографии и культурной среде, которая бессознательно влияет на наше восприятие, чувства и суждения. Антрополог Эндрю Битти в книге 2019 года «Эмоциональная жизнь других» (The Emotional Lives of Others) пишет: «Если, как и я, вы проведете время в местах, где эмоциональная жизнь людей сильно отличается, возможность стандартизированного определения, универсального рецепта для «гнева», «печали» и «любви», отступает. Сама категория эмоций начинает выглядеть шаткой».
У нас действительно общая природная физиология. Каждый человек испытывает эмоции, которые соответствуют интеграции сигналов изнутри нашего тела, или интероцепции, результату регуляции организма, его так называемой гомеостатической адаптации к меняющейся среде, обусловливающей наше поведение и познание. Но люди обладают культурой и наша универсальная физиология интегрирует культурные различия. Каждый человек рождается в мире слов, ценностей, историй и состояний, которые участвуют в формировании субъективности, когнитивной и нормативной системы координат и эмоционального ландшафта. Соответственно, мы по-разному воспитываем детей, взаимодействуем, общаемся и называем эмоции. Поэтому мы обращаемся к антропологии, поскольку вопрос, на который необходимо ответить, в конечном счете, звучит так: если культурный контекст определяет восприятие в остальном универсальных вещей, индивидуального опыта эмоциональных состояний, то насколько глубоко это происходит?
Антропологию можно рассматривать как разновидность сравнительной психологии. Основатель современной американской антропологии Франц Боас (1858-1942) заявил об этом в своей речи «Психологические проблемы в антропологии» (1909): «Мы также пытаемся определить психологические законы, которые управляют разумом человека повсюду и которые могут различаться в разных расовых и социальных группах. В той мере, в какой наши исследования относятся к последней теме, эти проблемы являются вопросами психологии, хотя и основаны на антропологическом материале».
В человеческом разуме существовало единство, которое наставник Боаса, Адольф Бастиан, называл «психическим единством человечества», согласно которому все народы разделяли «Elementargedanken», элементарные идеи. Боас изучал огромное разнообразие человеческих культур как вариации на универсальные «психологические законы», показывая, как культуры возникали и развивались в конкретных экологических и исторических условиях из эволюционно сложившейся потребности людей объединяться в группу и подражать друг другу — Тард оказал влияние на Боаса. Ни одна культурная или национальная идентичность не была статичной и не сводилась к мифически «чистым» истокам.
Эмпирические и теоретические работы Боаса противостояли господствовавшему тогда «эволюционистскому» взгляду на иерархию культур. В своей лекции «История антропологии» (1904 г.) он отметил следующее: «В антропологической литературе множество попыток определить ряд стадий развития культуры, ведущих от простых форм к современной цивилизации, от дикости через варварство к цивилизации или от предполагаемого додикарского периода через те же стадии к Просвещению».
Лебон был одним из таких эволюционистов и как писатель был представителем своего времени: «Более того, сам факт принадлежности к организованной толпе означает, что человек опускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации. В изоляции он может быть образованным человеком; в толпе же он варвар, то есть существо, действующее инстинктивно. Он обладает спонтанностью, жестокостью, свирепостью, а также энтузиазмом и героизмом первобытных существ».
(Фрейд цитировал этот отрывок как «еще один важный фактор, помогающий нам понять личность человека в группе».)
Только осознав наше обусловленное, отфильтрованное мировоззрение, наши культурные линзы, мы смогли осмыслить его.
Боас также использовал термины «раса» и «примитивный» в лекциях и трудах, но в отличие от влиятельных коллег, он всю жизнь эмпирически оспаривал широко распространенный эволюционизм, который утверждал, что некоторые народы находятся на «более низком» уровне развития, чем другие. Он хотел заменить иерархические взгляды культурным релятивизмом и историческим партикуляризмом: существует множество сосуществующих культур, каждую из которых можно понять только через неотъемлемые черты и историю.
Немецкий еврейский эмигрант Боас прибыл в Нью-Йорк в 1887 году и к 1899 году основал первый в Соединенных Штатах факультет антропологии в Колумбийском университете, одновременно работая куратором в Американском музее естественной истории в Нью-Йорке. Его ученики считаются одними из величайших ранних деятелей в этой области. Он никогда не писал монументального труда в духе своего коллеги Клода Леви-Стросса «Печальные тропики» (1955) или своей ученицы Маргарет Мид «Взросление в Самоа» (1928), поэтому его редко читают сегодня. Но его обширные полевые исследования, начавшиеся с изучения инуитов острова Баффин и вскоре сосредоточившиеся в основном на коренных народах Британской Колумбии, показали, что каждую культуру необходимо изучать индивидуально. Он наглядно продемонстрировал, как когнитивная оценка опыта зависит от культуры, варьируется в зависимости от языка, социокультурной среды и исторического периода, и только познание обусловленного, отфильтрованного мировоззрения, которое он назвал «культурной линзой» позволяет нам осмысливать его. Он отмечал, что коллеги-эволюционисты также были обусловлены своими «культурными линзами», посредством которых они классифицировали другие культурные группы и интеллектуально оправдывали расистские предрассудки.
Боас, большую часть жизни проживший в США, запомнился убедительными, основанными на эмпирических данных аргументами и активной борьбой против научного расизма и евгеники. Научный расизм — это вера в биологически обособленные человеческие расы, одни из которых «уступают» другим, разработанная для оправдания рабства и сегрегации. Он лежит в основе евгеники — псевдонаучного, расистского извращения дарвинизма, призывающего к мерам по «улучшению» населения путем стерилизации или убийства тех, кто считался «непригодным». Оба явления были крайне распространены в США, особенно в период между двумя мировыми войнами. (И они вернулись с новой силой.) Были введены ограничения на иммиграцию. Книга Мэдисона Гранта 1916 года «Закат великой расы» стала часто переиздаваемым бестселлером. В более позднем издании было предисловие Генри Фэрфилда Осборна, соучредителя Американского евгенического общества при Американском музее естественной истории в 1922 году, популярным и прославленным директором которого он оставался в течение 25 лет (после ухода Боаса). Евгеника стала еще более опасной и смертельной для миллионов людей после того, как распространилась в Германии.
Боас был активистом буквально до последнего вздоха в декабре 1942 года, когда война бушевала за океаном. Его последние слова перед смертельным сердечным приступом были: «Мы никогда не должны переставать повторять идею о том, что расизм — это чудовищная ошибка и наглая ложь». Это «мы» обозначало всех, кто боролся с нацизмом и порочными убеждениями, захватившими его родную страну.
Фрейд бежал из нацистской Вены в Лондон в 1938 году. Он и Боас были почти ровесниками. Нет никаких сведений о том, что они когда-либо разговаривали, но однажды их пути пересеклись. В 1909 году Боас выступил с докладом «Психологические проблемы в антропологии» на той самой конференции, на которой Фрейд, во время своего единственного визита в США, прочитал пять важных лекций на тему «Происхождение и развитие психоанализа». Это было знаменательное событие (на нем также присутствовали Уильям Джеймс, Карл Юнг и Шандор Ференци) — 20-я годовщина Кларковского университета в Массачусетсе, одним из основателей которого был Боас, и которое было созвано первым президентом Кларка, психологом Грэнвиллом Стэнли Холлом.
Можно предположить, что они слышали друг друга, поскольку есть следы взаимного влияния: после конференции Фрейд написал «Тотем и табу» (1913). Боас и его ученики позже высмеивали и отвергали эту попытку этнологии, но они приняли общие теории Фрейда о психике. В 1910 году Боас прочитал серию лекций, которые в конечном итоге легли в основу его самой известной книги 1911 года «Ум первобытного человека». В ней он интегрировал идею Фрейда: «При изучении поведения представителей иных рас, получивших образование в европейском обществе, следует также учитывать влияние привычек мышления, чувств и действий, приобретенных в раннем детстве, о которых не сохранилось никаких воспоминаний. Во многом благодаря Зигмунду Фрейду мы понимаем важность забытых событий, которые остаются живой силой на протяжении всей жизни: чем сильнее они, тем основательнее забываются. Благодаря их длительному влиянию многие привычки мышления и черты личности, которые мы слишком часто считаем наследственными, приобретаются под влиянием среды, в которой ребенок проводит первые несколько лет своей жизни. Все наблюдения о силе привычки и интенсивности сопротивления изменениям привычки говорят в пользу этой теории».
Мы привязываемся к психологическим и культурным привычкам, которые физиологически и неврологически закладываются с самого раннего возраста, и поэтому от них трудно, хотя и возможно, избавиться в личной жизни, а следовательно, и в обществе.
Привычки людей, определяемые окружающей средой, долгое время интересовали Боаса. В Германии он начал изучать географию, а затем переключился на физику. После защиты докторской диссертации о поглощении света водой он обратился к механизмам «апперцепции», перейдя от физической географии к изучению того, как люди взаимодействуют с окружающей средой. Он воспринял это первоначально кантовское понятие апперцепции в значении, разработанном Вильгельмом Вундтом, пионером научной психологии, как обозначение внимательного восприятия и интеграции сенсорных сигналов в существующие ментальные структуры и опыт. Боаса интересовала взаимосвязь чувств, разума и мира. В статье 1899 года «О чередующихся звуках» он продемонстрировал, что то, что ему и другим антропологам и лингвистам казалось меняющимися фонемами в арктических языках, на самом деле было собственными ощущениями слушателей: звуки «не распознаются по своей индивидуальности, но классифицируются по сходству, и классификация производится в соответствии с известными ощущениями». Предшествующее знакомство со сложным местным языком влияло на то, что человек слышал. Как отметили в 2010 году антрополог и нейробиолог Андреас Репсторф и его коллеги, ссылаясь на это раннее исследование Боаса, «процесс классификации звуков определенным образом является результатом предварительного воздействия на человека данной конкретной модели классификации».
Это пример того, как культурные стереотипы становятся когнитивными и эмоциональными «привычками», лежащими в основе общих эмоций, но также порождающими категории, предрассудки и идеологии. Они заложены в нашем ментальном устройстве и поэтому кажутся неотъемлемой частью нас самих. Но на самом деле это динамичные, культурно обусловленные «шаблонные практики». Сам язык — один из таких примеров шаблонной практики. То, что я слышу, обусловлено культурой. Это процесс, связанный с тем, как я усваиваю, а затем выражаю то, что кажется коллективно и нормативно приемлемыми, подлинными эмоциональными реакциями на голоса окружающего мира, такими как возмущение, гордость или отвращение. Они могут казаться подлинными, но именно они могут ослепить меня в отношении сложности переживаемого опыта и линз, через которые я неизбежно смотрю на других или даже в зеркало, потому этот подход затрагивает все.
Наши глаза не смогли бы адаптироваться к зрению без линз. Но у нас есть метакогнитивная способность осознавать их форму и понимать условия нашего восприятия, как это делал Боас и к чему призывал. «Я» в определенной степени могу стоять рядом с «мы», неотъемлемой частью которого является каждый из нас. Таким образом, мы можем восстановить скрытые или забытые элементы, возможно, преодолеть предрассудки и неврозы, как подсказывал Фрейд, и тем самым способствовать развитию здорового, плюралистического, внимательного и демократического общества.
Сообщение Культура и эмоции: насколько индивидуальным является то, как мы чувствуем? появились сначала на Идеономика – Умные о главном.