Соседи годами парились у нас, а когда обзавелись своей баней — послали нас подальше. Мы не стерпели
Субботнее утро в нашей деревне неизменно встречало запахами рыбы, дымка и смородинового листа. Дед Валера, как звали его все окрест, с рассветом брал плетёный садок, удочки и направлялся к калитке, где его уже поджидал неизменный товарищ по рыбалке Егор Егорович.
– Ну что, напарник, – кивал дед Валера, – как думаешь, будет клёв? Мне сегодня карась приснился – упитанный, прямо как твоя бабка.
– Типун тебе на язык, – отшучивался Егор Егорович, зажимая пальцем ноздрю и сморкаясь в кусты. – Пойдём, пока ветер не сменился.
Тропинка, протоптанная за десятилетия, вилась через луга, мимо коровника и берёзовой рощи. А Марьям Афанасьевна, супруга деда Валеры, тем временем уже растапливала их старую баньку из почерневшего сруба.
Эта баня была особенной: стены пропахли смолой, под лавкой стоял видавший виды таз, а на гвоздях висели пучки веников – берёзовые, дубовые, терновые и один даже крапивный.
К вечеру рыбаки возвращались усталые, но довольные. В самый раз было попариться. Мылись по очереди: сначала мужики, хлестали друг друга вениками, спорили о рыбацком счастье. Потом, замотавшись в старенькие полотенца, сидели на лавочке и пили чай.
Чай бабка Марьям заваривала по особому рецепту: смородиновый лист, сушёные яблоки. К семи вечера появлялась Ефросинья Егоровна – жена Егора Егоровича. Она несла свежие бублики и узелок с бельём.
– Ну что, орлы, – ворчала она ласково, – напарились? Теперь наша очередь.
И баня жила своей простой и правильной жизнью: мужские разговоры сменялись женскими шёпотами, смехом и обсуждением огородных секретов.
Городская затея
Однажды к Егору Егоровичу нагрянул сын из города. Вольдемар осмотрел хозяйство, покритиковал беспорядок и заявил:
– Пап, хватит жить в прошлом веке. Я вам современную баню поставлю. Чтобы у себя парились, а не по соседям ходили.
Через месяц у Егоровых вырос аккуратный домик: утеплённый, с евроокнами, кафелем и лакированными полками. Электрокаменка, термометры, табличка «Русская банька» на двери – всё как полагается. Дед Валера зашёл посмотреть, постоял на пороге, понюхал воздух и сказал:
– Хороша! Надо бы и нам свою подлатать. Пол провалился, печь трещину дала.
– Починим, – вздохнула бабка Марьям. – Вот только кирпич найти бы да железо...
А на следующей неделе старая печь совсем рухнула. Дед Валера, как обычно, пошёл к соседу:
– Егорыч, выручай. Можно в субботу к вам?
Егор Егорович мялся на пороге новой бани, теребил кепку и смотрел куда-то в сторону.
– Валер, нельзя, – выдавил он наконец. – Сын… говорит, баня – место личное. Никого пускать не велел.
– Да мы ж всю жизнь... – начала было бабка Марьям, но осеклась. Из-за спины Егора выглядывала сноха в белоснежном халате.
– Санитарные нормы, – отчеканила она. – Личное пространство сейчас у всех. Привыкайте.
С того дня Егор Егорович словно исчез. Не заходил больше на лавочку, не пил чай, не обсуждал рыбалку. Даже здороваться перестал. Ефросинья, встречаясь на тропинке, отворачивалась, будто видела не соседей, а чужих.
– До чего ж мы дожили, – горевала бабка Марьям. – Будто прокажённые какие.
– Ничего, – дед Валера прятал глаза. – Свою починим.
Чинили как умели: кирпичи нашли, печь сложили кое-как. Пар шёл, но не тот – словно тоска в воздухе повисла.
Через три месяца деревню накрыла непогода. Свет погас у всех. У дедовой бани тепло давала печка, а у Егоровых электрическая каменка замолчала. В девятом часу вечера в дверь постучали. На пороге стояла Ефросинья, вся съёжившаяся, как воробышек.
– Валера, милый, можно к вам? – зашептала она. – Мы парились, а вода пропала, мыло в глазах. У меня кости ломит, сын до понедельника уехал. Пустите на минуточку, смыть мыло?
За её спиной в темноте маячил силуэт Егора – ссутулившийся, с полотенцем в руке. И было в этой сгорбленной фигуре что-то до боли знакомое, мальчишеское, из тех времён, когда они вместе уходили на утреннюю зорьку.
– Заходите, – коротко сказал дед Валера. – Веники как раз распарены.
Мылись молча. Ефросинья тихо плакала в пару. Егор сидел в предбаннике, уставившись в пол. Бабка Марьям молча подавала таз, подливала кипяток, стелила чистое полотенце. Не упрекала – не умела.
За чаем со смородиновым листом повисло долгое молчание. Наконец Егор заговорил, с трудом подбирая слова:
– Валер… ты не держи зла. Это сын… Говорит, в деревне границ не знают. Пустишь – своим ходом пойдут. А сноха про личную гигиену твердит…
Ефросинья всхлипнула:
– Я против была. А они кричат: «У нас современная жизнь!» А у меня сердце не на месте. И стыдно.
Дед Валера молча встал, снял со стены крапивный веник и положил Ефросинье на колени.
– Возьми. От хвори. Ноги пари – кровь гоняет.
Через год у Егоровых случился пожар – небольшая электрокаменка спалила часть бани. Сын приезжал, ругался, но восстанавливать не стал. Егор Егорович часто проходил мимо дедовой баньки, откуда доносился смех и слышно было, как дед Валера с кем-то весело переговаривается. Останавливался, смотрел на дым из трубы и шёл дальше. Вечером Ефросинья снова пришла. С узелком.
– Марьям Афанасьевна, это вам. Травки, яблочки сушёные… – она оглянулась на дверь и понизила голос. – Сын стыдится деревни. Стыдится наших дружб. А я без вас как без воздуха. Простите нас, дураков старых, что молодёжь слушаем.
Бабка Марьям обняла её бережно, словно боялась раздавить.
– Не ты это придумала, Фрося. И стыд твой – не у наших ворот. Нам баню протопить – не жалко. А им… им бы душу отмыть. Да вода такая не продаётся.
В субботу дед Валера снова пошёл на реку. Поймал пару карасей, посидел, послушал камыши. Вернувшись, увидел у калитки Егора. Лицо помятое, взгляд просящий.
– Валер… – голос его дрогнул. – Прости, если сможешь. Чайку попить можно? Без бани.
Дед Валера долго смотрел на него. Потом кивнул на лавку:
– Садись. Чай у нас всегда со смородиновым листом. Помнишь?
Сидели молча. Труба дымила, ветерок разносил знакомый запах. Понимали оба: как было – уже не будет. Грязь душевную не каждый веник выпарит. Когда Егор ушёл, бабка Марьям положила в предбанник два свежих полотенца. И сказала тихо, с улыбкой:
– Пусть приходят. Кто с добром – тем всегда рады. Баня – она для чистоты телесной. А дружба – для чистоты душевной.
И снова субботы пахли рыбой, дымом и смородиновым листом. А дед Валера только крепче сжимал в руке берёзовый веник, будто напоминая себе: мыть можно тело, а совесть теплом лечат. И никакая модная электрокаменка не заменит того жара, что годами копится в простых человеческих сердцах.
● обеспечивается принцип поточности, предусматривающий последовательность продвижения посетителей по схеме: гардероб, раздевалка, мыльная, парильная;
● при отделке помещений используются материалы, устойчивые к воздействию влаги, температуры, моющих и дезинфицирующих средств;
● мебель должна иметь поверхности, доступные для влажной уборки и устойчивые к обработке дезинфицирующими средствами;
● ванны и тазы, предназначенные для мытья, должны быть выполнены из материалов, устойчивых к коррозии и обработке дезинфицирующими средствами;
● отделку парильной необходимо выполнять строительными материалами, предназначенными для использования при температуре от 20 °C до 160 °C;
● для хранения чистого и использованного белья должны быть выделены раздельные помещения;
● при хранении использованного белья более суток должна быть предусмотрена возможность для сушки использованного белья.
Ранее мы писали: "Вы что тут, все миллионеры?": знакомый из Америки прожил 7 дней в российской глубинке и не поверил своим глазами и В деревне произошла настоящая революция, а городские ее даже не заметили - вот что случилось.
Читайте также: