На заре эры книгопечатания информационные войны играли не меньшую роль, чем сегодня. Когда в Смутное время существование российского государства оказалось под вопросом, европейские издатели уже вполне овладели методами печатной пропаганды. Отвечать «Западу» на том же уровне Россия не могла, так как книгопечатание в Москве появилось сильно позже, чем в Европе. Однако это оказалось России на руку: чрезмерный успех рекламной кампании противника сыграл против него же. Какой образ «московитов» (так иностранцы в XV–XVII веках называли русских людей) бытовал в Западной Европе, когда и как Россия стала интересной для европейцев и кто заложил основы «черной легенды» о нашей стране? Об этом искусствоведу и автору телеграм-канала «Банное барокко» Анастасии Семенович рассказал историк и автор цикла статей о пропаганде Речи Посполитой в годы Смутного времени Игорь Прохоренков.
В Европе XVI века книгопечатание цвело пышным цветом: издатели были частными лицами и активно публиковали религиозную и светскую литературу разных жанров. Расцвет книгопечатания сыграл свою роль и в Реформации. В Москве книгопечатание появилось на сто лет позже, в виде инициативы сверху (по велению царя Ивана Грозного) и долго оставалось фактически «плановым», а в период Смуты книгопечатание в Москве вовсе замерло. Сразу несколько факторов этого контекста повлияли на исход войны, которую иногда называют первым противостоянием России и «запада».
Чтобы понять феномен антироссийской пропаганды Смутного времени, необходимо обратиться к предшествующему историческому этапу. В 1558–1583 годах в Европе шла Ливонская война, в которой Россия активно участвовала. Специалисты считают, что Ливонскую войну можно назвать первой войной России с, выражаясь современным языком, коалицией западных стран. Противоборство шло одновременно со Швецией, Польшей и Литвой (последние два государства объединились в 1569 году в один политический организм, Речь Посполитую), а дипломатическое давление оказывали Ватикан и Священная Римская империя. Это спровоцировало в Европе огромный рост интереса к России. Раньше, до Ливонской войны, в Европе знали, что есть Россия и ее населяют некие «московиты», а как они живут и чем занимаются, европейцы в целом были не в курсе. Если мы взглянем на Восточную Европу на картах, изготовленных до XVI века, то увидим множество самых разных фантазий на тему того, что же собой представляет Россия.
То есть европейцы знали о существовании Новгорода, потому что он был интегрирован в европейскую торговлю, но что еще есть в России — это было загадкой для западных современников анонимного картографа. И даже где конкретно Новгород расположен, где начинаются и где заканчиваются его границы — неизвестно. Московия была чем-то фантазийным: местом, где Индия встретилась с Севером, невероятно богатой полумифической страной, в которой реальные люди жили бок о бок с легендарными существами.
Во что верило население Московии, европейцы тоже не понимали до конца. Страна воспринималась как причудливый плавильный котел, в котором искаженное христианство смешалось с язычеством. Европейцами проводились забавные аналогии: если во главе католического Рима стоит Папа римский, значит и во главе языческого мира должен кто-то стоять. Поэтому западные книжники изобрели аналог папы для языческого мира — Криве-Кривейто, первосвященника всех славянских язычников, который должен был обитать где-то в лесах Восточной Европы. Католические иерархи даже подумывали отправить посольство к этому Криве-Кривейто, чтобы установить дипломатические связи. А, например, итальянский хронист XVI века Александр Гваньини изобразил на своей карте в районе Урала огромную статую, которую назвал «золотая баба» — это была обнаженная сидящая на троне женщина, подобная палеолитической Венере. Он предполагал, что если в Италии есть Ватикан со Святым престолом, значит в славянских землях должно быть нечто аналогичное, и придумал, что все славяне поклоняются такой «бабе».
Все эти полумифические сведения в период Ливонской войны начали замещаться, наконец, документальной информацией. Теперь было известно, что московиты — это не какой-то сказочный народ, а реальный противник, способный на равных воевать с европейскими государствами. Причем воевала Москва одновременно и с католиками-поляками, и с протестантами-шведами — противоборствующие ветви христианства нашли в лице России общего для себя врага. В этот период заметную роль начала играть печатная пропаганда, и весомый вклад в создание негативного образа России внес знаменитый папский легат Антонио Поссевино. Про этого персонажа стоит поговорить подробнее: он был удивительным человеком, который с юных лет видел себя тринадцатым апостолом и искренне верил, что Господь поручил ему миссию привести московитов в лоно католической церкви. Он вел дневники, благодаря которым мы и знаем о нем так много.
В разгар Ливонской войны, когда Стефан Баторий уже пошел маршем на Москву и взял Полоцк, Антонио Поссевино стал посредником в переговорах между Речью Посполитой и Москвой. Иван Грозный обещал Поссевино принять католическую веру, если тот устроит мир на выгодных для Москвы условиях. Поссевино лично вел переговоры с Баторием и действительно добился выгодного для Москвы мира — без потери Пскова.
В общем, миссию Поссевино завершил удачно и предстал перед Иваном Грозным, сказав, что он свое дело сделал, и теперь царь должен принять католичество. Реакцию Ивана Грозного зафиксировали впечатлительные современники: когда Поссевино начал свою речь о необходимости принять католическую веру словами: «Папа римский…», Иван Грозный его прервал: «Твой Папа — волк, а мы с волками дел не имеем». Вскоре Антонио Поссевино был изгнан из Москвы.
Все это имеет прямое отношение к пропаганде и формированию на Западе стереотипного образа московитов. В своих ранних трудах Поссевино, еще веривший, что у него все получится, с восторгом писал про московитов: посмотрите, какой честный, прекрасный, замечательный народ. Посмотрите, как они уважают своих священников, насколько они искренне веруют — каждое воскресенье все на церковной службе. Если московский архиепископ скажет прихожанину «пойди и удавись» — он пойдет и удавится, настолько высоко почтение к священническому сану. А у нас что? У нас протестанты спорят с Папой, кто-то не ходит на службу, Библию вообще толкует каждый по-своему. Вот в Москве такого нет! И это мы в Риме должны поучиться у московитов.
Когда миссия Поссевино провалилась, все те же факты он стал подавать в отрицательном ключе: посмотрите, какой варварский, безвольный, темный народ! Они в такой степени лишены своего собственного разумения, что если московский архиепископ скажет прихожанину: «пойди и удавись» — тот правда пойдет и удавится. «Они все рабы с рождения!» — заключал изгнанный легат.
Так Антонио Поссевино через литературное творчество активно распространял «черную легенду» о «варварском» и «рабском» московском народе, с которым невозможно вести какие-либо дела: раз уж в Москве смогли обмануть такого разумного и опытного во всех отношениях человека, как Антонио Поссевино, размышляли читатели его опусов, то с прочими обойдутся еще коварнее!
В Смутное время в польской пропаганде, направленной против России, появились новые образы и сюжеты: прежде всего, польскому королю надо было объяснить соседям и собственному народу, почему Речь Посполитая в принципе идет войной на Москву. Все-таки для европейцев происходящее в Москве представлялось династической распрей и внутренним делом самих московитов. Поэтому польская литература пыталась изобразить поход на Москву не как войну, а как помощь. При этом важную роль в пропаганде играло следующее обстоятельство. Сигизмунд III был не только польским королем, но и королем Швеции. Он был ярым католиком, ввиду чего недовольные его конфессиональной политикой шведы-протестанты воспользовались отсутствием короля в стране, спешно детронизировали его и избрали своим новым правителем Карла IX — дядю низвергнутого монарха. В польской литературе проводили параллель: как коварный Борис Годунов согнал с московского престола царевича Дмитрия, так и предатель Карл Седерманландский лишил шведского престола Сигизмунда III. Получается, Сигизмунд и Дмитрий — братья по судьбе! Значит, два брата должны сплотиться: Сигизмунд поможет своему российскому брату вернуть себе Московское царство, а потом благодарный «царевич» Дмитрий выступит с поляками против шведов. Интервенцию поляков на уровне пропаганды обосновывали именно так: братья сплотились и выступили против коварных родственников-узурпаторов.
Когда Лжедмитрий 27 мая 1606 года был убит в Москве, стало очевидно, что никакого союза против Швеции не будет. Вместе с Лжедмитрием было умерщвлено 524 поляка (согласно дневникам Станислава Немоевского), что обернулось страшным международным скандалом. В Речи Посполитой обсуждали два вопроса: был ли Лжедмитрий действительно самозванцем? Ведь московиты объяснили свой бунт тем, что «царь — ненастоящий». Если это так, то получается, что поляки привезли в Москву подложного царевича и поспособствовали его воцарению, а это, скажем так, неоднозначно. Другой обсуждаемый вопрос — надо ли мстить за соотечественников, погибших вместе с Лжедмитрием?
Польская пропаганда стояла на том, что царевич был настоящий, и мстить надо быстро, жестко и во что бы то ни стало.
Вышло огромное количество подобных произведений, назывались они, например, «Побудка для славных польских рыцарей поскорее выступать в помощь царевичу Дмитрию Ивановичу». Параллельно с побудками росла популярность плачей. Это были произведения, посвященные внутренним и внешним проблемам Речи Посполитой. Дело в том, что к началу Смутного времени Речь Посполитая переживала невиданный демографический подъем. Во времена Ливонской войны поляков было семь с половиной миллионов. К окончанию правления Сигизмунда III (1632 год. — Прим. А.С.) их уже было двенадцать с половиной миллионов. Следствием роста населения стал, как его называют, кризис обезземеливания — этой проблеме и были посвящены плачи. Если раньше типичный шляхтич представлял собой влиятельного аристократа с дорогим оружием и доспехами, который мог владеть десятком поселений и заниматься прибыльным делом (производством пива, вина, межрегиональной торговлей), то к концу правления Сигизмунда многие шляхтичи были вынуждены отложить свою гордость и самостоятельно вставать за плуг. В походе на Восток поляки видели, в числе прочего, выход из кризиса обезземеливания.
Постепенно в польской пропаганде периода Смутного времени появилась идея, что московиты, по своей сути — это те же самые американские индейцы, дикари, которые незаслуженно занимают огромное количество земель. И если Кортес с малочисленной пехотой уничтожал целые царства индейцев, то чем хуже поляки? К тому же им не нужно плыть за тридевять земель, ведь Москва находится совсем близко! Сколько золота испанцы вывезли из Америки? Мы — размышляли сторонники войны с Россией — можем столько же вывезти из Москвы. В польской публицистике появилась идея о том, что Речи Посполитой очень повезло с географическим положением: если раньше его считали стратегически невыгодным, потому что поляки были со всех сторон окружены недоброжелателями, то в Смутное время культивировалась мысль, что на самом-то деле все отлично, ведь по соседству находятся такие богатства, которые нужно просто прийти и взять. В рамках этой линии московское население необходимо было представить как «дикарей-индейцев». В польской пропагандистской литературе провозглашалась необходимость все русские земли застроить новыми городами, в которых должна будет сидеть польская администрация, а московиты будут обрабатывать землю вокруг них. Главное, считали авторы этих текстов, ни в коем случае никаких должностей не давать представителям местного населения, потому что как только у московитов появится иерархия, это их снова развратит и вернет к исходному варварству.
На продвижение этих идей в Европе благоприятно повлиял успешный штурм войсками короля Сигизмунда III неприступного, как считалось, Смоленска 13 июня 1611 года. На Западе это событие встретили с ликованием. В самом Риме дали торжественный салют в честь победы короля, так как считалось, что свершилась самая большая победа католичества за последние века, на фоне которой даже деяния испанцев в Америке выглядели блекло.
В общем, информационная поддержка похода Сигизмунда III на Москву в Европе была невероятной. Москва эту битву в тогдашних медиа проиграла полностью: симпатии западных государств были полностью на стороне Речи Посполитой.
У Москвы был один-единственный сюжет для пропаганды, но и тот имел сугубо внутреннее хождение: после смерти Лжедмитрия московское правительство реанимировало легенду о Григории Отрепьеве — чернокнижнике, который продал душу дьяволу, и за эту цену стал царем на недолгий срок. И во исполнении договора с дьяволом он должен пустить в Москву католиков, которые искоренят православную веру. Но все это распространялось исключительно рукописно.
При этом продвигающий победу католического оружия Ватикан поступил довольно прагматично: воевать на поле книгопечатания с протестантами было сложно, а с Москвой — гораздо проще, потому что она не могла дать сдачи. В противоборстве нарративов Россия была противником уровня не бей лежачего. А у Речи Посполитой уже сформировался бренд католического оплота Европы, который сдерживает натиск монголов и московитов с востока. В Европе этот стереотип после Ливонской войны работал, московиты воспринимались именно как угроза.
В это время в России в принципе не понимали необходимости продвигать свою версию событий с помощью печати. То, что поляки — противники православия и то, что Лжедмитрий — колдун, было и так всем понятно, для этого не надо было писать книги. Пропаганда велась только внутренняя, работала она на поддержку следующей династии — Шуйских. Тем не менее, по степени интенсивности она не шла ни в какое сравнение с западными практиками очернения противников. Книгопечатание в Москве в Смутное время практически остановилось. Выпущенное в Москве в 1606 году Евангелие примечательно в этом плане — это редкое издание, в выходных данных которого царем был указан Василий Шуйский. Такого рода печатное упоминание — акт демонстрации легитимности власти. Других печатных изданий с какой-либо профильной пропагандой не было. Поэтому на печатном фронте Москва полностью проиграла, и вплоть до петровского времени русская литература не оказывала никакого значимого влияния на формирование образа России в Европе, все по-прежнему было в руках поляков.
Но исход войны этим определен не был, и победа в умах читающих европейцев не принесла пользы Речи Посполитой. Сигизмунд III, взяв Смоленск, развернул огромную рекламную кампанию по этому поводу: за год были растиражированы десятки пропагандистских изданий, разошедшихся по всей Европе.
Необходимо было показать, каких невероятных успехов добился польский король: взятие Смоленска в этих зданиях приравнивалось к взятию Москвы. Король демонстрировал захваченные богатства, пленных русских воевод и даже самого московского царя Василия Шуйского (которого к тому времени московские бояре свергли с престола и насильно постригли в монахи. — Прим. А.С.). Сигизмунд дал четыре парада в Речи Посполитой, на которых провели московских пленников. Во время одного из них в Варшаве шел Сейм, где Сигизмунд III потребовал введения новых налогов, чтобы «дожать» Москву. Польские депутаты сильно удивились: по улицам Варшавы ведут пленного царя Василия Шуйского, король захватил московские богатства, повсюду разносятся новости, что Москва пала. На что налоги-то? Сигизмунд говорит: на продолжение войны! Депутаты удивляются: так подождите, ведь только что было объявлено, что война выиграна. Почему бы не оплатить все расходы из казны завоеванного государства? Подобного рода вопросы ставили польского короля в очень неудобное положение и ему приходилось юлить: беспорно, отвечал он, война выиграна… Но выиграна она еще не до конца.
Печатная кампания Сигизмунда III против России дезориентировала польских депутатов сейма. Они искренне верили, что война выиграна, а король просто хочет получить дополнительные выгоды для себя, ввиду чего наотрез отказались вотировать новые налоги. Из-за этого произошел знаменитый голод в Кремле, когда дело доходило до каннибализма: запертый польский гарнизон не получал никакой помощи. Во многом, как бы парадоксально это ни прозвучало, России помогла именно польская ура-патриотическая пресса: Сигизмунд III слишком сильно раздул свою рекламную кампанию. Король хвалился, что война уже выиграна, когда, по факту, до этого было еще очень далеко. В будущем таких успехов на Востоке, как при Сигизмунде III, Польше больше уже не удалось добиться за всю последующую историю.