Мой дедушка со стороны мамы был до революции преподавателем в кадетском корпусе, имел военный чин. Его дважды арестовывали только за то, что он был военным в царской армии.
Опекунство надо мной оформил брат моей мамы — дядя Коля. Любимый, талантливый, добрый. Но, поскольку его отец был царским офицером, он не мог получить образование и работал кочегаром на паровозе. Хорошо помню, как 10 июня 1937 года в четыре утра в комнату вошли сотрудники известной организации, предъявили ордер на арест, дали 15 минут на сборы и растерянного дядю увели. Больше мы его никогда не видели. И мы семь месяцев два раза в неделю ходили на Шпалерную и передавали дяде передачки или записки, пока нам не сказали: «10 лет без права переписки». Мы тогда не знали, что эта фраза означала расстрел.
В 90-е годы я читал это дело, протоколы допросов, и в последнем было сказано: «допрос прекращен в связи с физическим состоянием допрашиваемого». То есть его забили до того, что он не мог отвечать.
Знание обо всех этих арестах в семье порождало мысль о том, что может всё случиться, может быть неправедный арест за любую сомнительную фразу. Поэтому какая-то осторожность в высказываниях всегда была — в школьные, в студенческие годы. Я никогда никому не рассказывал о том, что у меня родственники арестованы, расстреляны. Это было не принято.
Я изучаю школу и знаю, что в 1934-м году арестовали шестерых учеников девятого класса нашей школы. Они собирались у одноклассника, что-то обсуждали, но никто не знал что. Соседи написали донос. Через четыре месяца мальчиков выпустили, а двух расстреляли. Один из них потом рассказывал: «Меня не было четыре месяца в школе. Через четыре месяца я пришел в школу, сел на свое пустующее место, и ни один человек в классе меня не спросил, почему я не был в школе. И учитель не спросил. И директор не спросил. Это было не принято и опасно». Никто не пришел к нему домой и не спросил, почему того нет на уроке — вы придете навестить исчезнувшего ученика, а там засада.
Повсюду жил страх. Но при этом ни бабушка, ни дедушка о властях и государстве ничего плохого, даже мало-мальски критического, никогда не говорили. Говорили, что надо любить родину и, когда вырасту, трудиться на благо отечества. Когда арестовывали кого-то, говорили, что это трагическая ошибка, которую когда-нибудь исправят. И это «чувство родины» в широком смысле я впитал от них навсегда.
В молодые годы я иногда вступал в полемику с людьми, которые были либо не сведущи, либо придерживались мнения, что репрессии были справедливы, мол, «лес рубят, щепки летят». Сейчас я уже не пытаюсь никого переубедить, понимаю, что это невозможно.
Чем больше лет проходит, тем всё более близко к истине судят об истории. Для того, чтобы в сознание большинства людей репрессии вошли как явление вредное и постыдное, надо еще время.